— Господи, ты на сколько дней сюда собралась? У меня вырвался смешок. — Там всего четыре книги. Я не могла выбрать. Они все канючили: «Ханна, возьми нас с собой! Не оставляй нас дома одних. Нам тут так грустно. Мы любим тебя».

По счастью, на улице были расположены несколько камер видеонаблюдения, изучив материалы, с которых, Омар уверенно вычеркнул меня из списка подозреваемых и взяв с меня коротенькое объяснение.

Утром следующего дня, я решил нанести визит Амону Мустафе, проживающего, судя по надписи на найденной мною в самолете салфетке, по адресу: Иль Меркато, 45. Насколько я знал, Хадаба-Умм-Сид, что в переводе значило «Скала над бухтой» был расположен между районами Наама-Беем и Шарм-эль-Майей, недалеко от так называемого Старого города.

Варава, не кипятись. Информация, по-видимому, оказалась ложной. В общем, ничего подозрительного установить не удалось. А посему, оперативное дело закрыли. Сводку наружного наблюдения и фотографии вечером сброшу. Сам посмотришь, что да как. Но по всему выходит, что именно они были целью террористов.

На спутниковых снимках хорошо видна одна сохранившаяся ВПП и отдельные уцелевшие строения аэродромного комплекса. Аэродром находится на Синайском полуострове в зоне вооруженного конфликта между правительством Египта и исламистами.

Директору Агентства авиационной безопасности Татарскому П. П. Самолет «Boeing 737», выполнявший рейс из Дамаска в Шарм-Эль-Шейх, пропал с радаров через 21 минуту после того, как вошел в воздушное пространство Египта. На наш запрос авиационные власти пограничного с Египтом Кипра сообщили, что первичный радар дальнего действия ВВС Кипра, после того как самолет пропал со вторичных гражданских радаров

Пал Палыч, - начал терпеливо объяснять я, - все современные самолеты безусловно оборудованы системой автоматической посадки. Но работает она следующим образом. Бортовой компьютер воздушного судна ловит сигналы от наземной станции, установленной в непосредственной близости от взлетно-посадочной полосы. Он определяет положение самолета относительно текущего курса или глиссады.

Этой колее надо дать возможность „зарасти травой“, тогда мозг начнет искать новую тропинку. Настя знала, что нужно полностью сосредоточиться на чем-то постороннем, тогда разум не сможет крутить и вертеть информацию, гоняя ее по одному и тому же кругу

Бывают связи служебные, бывают финансовые, а бывают просто теплые и приятельские. Это когда людям друг от друга ничего не нужно, кроме доброго слова и шоколадки

Наиболее эффективная рабочая пара — старик и юнец. Юнец навыдумывает всякого, ничем себя не ограничивая, а старик обдумает, отсечет явно невероятное и оставит только то, что действительно могло бы быть, но до чего он сам не додумался. Без старика юнец растратил бы кучу сил на ненужную работу

Опыт давит на фантазию. Чем дольше живешь — тем больше багаж опыта, а чем тяжелее этот багаж, тем лучше понимаешь, что бывает, а чего не бывает и не может быть в принципе

Я всегда немного волновалась, была как натянутая струна, готовилась искать и обдумывать информацию, строить версии. Как же я все это любила! Больше никогда…

Ложь не порождает ничего, кроме новой и новой лжи. А разоблаченная ложь порождает страдания многих, в том числе и непричастных. Вам придется выбирать.

Целью Банни был человеческий страх, и она виртуозно научилась его провоцировать. Почему так? Да очень просто. Для сущей питательны любые эмоции, но вызвать у человека страх, ненависть, боль, обиду проще простого, тогда как счастье, радость, удовольствие — это что-то мимолетное, зыбкое, то, что человек сам порой едва может уловить.

Я опустила взгляд ниже и вдруг заметила мелкого суща, похожего на жутковатую пародию той-терьера. Он сидел рядом с Анжелой и скалил на меня зубы. Черные бусинки-глазки были недобро сощурены. Поняв, что я его заметила, сущь-терьер заковылял ко мне на коротких кривых лапах, продолжая рычать и показывать клыки, которые больше подошли бы медведю, чем такой мелкой нежити.

И тут я разозлилась. Да сколько ж можно издеваться? Не давая себе времени на раздумья, я засветила в призрака ловчей сетью. Я планировала пришпилить его к стене и как следует припугнуть, но просчиталась. Сеть была способна сдержать суща, но на призрака, как выяснилось, не действовала, прошла сквозь него, разделив на множество кубиков, как морковку на винегрет.

Обычно призраком становился дух умершего человека, не нашедший покоя после смерти, и был он привязан к месту гибели своего физического тела. В этом месте призрак обитал и оттуда же черпал силу. Человеческие эмоции ему ни к чему, но призрак мстителен и любит вредить, подстраивая пакости. Так что перекрыть вентиляцию или сбросить кабину лифта в пропасть вполне ему по силам и по нраву.

Какой прекрасной кажется жизнь за несколько мгновений до смерти. И почему люди не ценят каждый свой день, каждый миг? Просто жить. Просто чувствовать тепло солнца и порывы ветра. Просто знать, что существуешь, и все у тебя впереди.

Такое часто бывает с жертвами: рассказать о пережитом, пускай даже эмоциональном насилии, издевательствах, для них значит снова оказаться в той ужасной ситуации, заново пережить боль. Девушки часто предпочитают промолчать и забыть как можно быстрее о пережитом кошмаре.

Когда человек говорит правду, особенно на эмоциях, он может спотыкаться, путаться, а продуманное заранее вранье всегда слишком гладкое, ровное, без запинки, явно внутри отрепетированное.

Осторожности меня научила работа в органах: если что-то выглядит странно или опасно, не стоит нестись туда сломя голову, хватать, дергать; более разумной стратегией будет замедлиться и понять, что произошло, как действовать максимально безопасно в сложившейся ситуации.

После работы в прокуратуре я, как и работники полиции, ищу не мифических маньяков, а отрабатываю ближний круг пропавших. Родители, мужья и жены, любовники, подруги, соседи – они часто, сами не догадываясь об этом, знают, в каком направлении лучше вести поиски. Либо – к сожалению, такова человеческая природа – сами и являются преступниками, но скрывают это под маской переживаний и горя.

Лучшая хитрость – это правда, поэтому я не стала ничего придумывать о причинах своего повторного появления.

Глаза зафиксировали крестовину, нишу за ней, легкое движение тени на стене — чье-то плечо. Он не целился. Он швырнул гранату мощным, отточенным движением от плеча, низкой, пологой траекторией, чтобы она не летела, а покатилась по полу, под ноги, в самый центр засады.

Из-за крестовины хлестнула очередь. Короткая, три выстрела. Не в его сторону — выше, на подавление. Рикошет. Одна пуля ударила в трубу в полуметре от его головы, высекла веер искр, осыпавшийся на плечи горячими булавками. Вторая с воющим звуком ушла в темноту коридора.

Майор достал из-за пазухи трофейную немецкую зажигалку — железную, с нацистским орлом, подобранную еще в бункере. Поджег пропитанную бензином ветошь, которую Иванов специально оставил у входа, и бросил ее внутрь грота, туда, где стояли пустые канистры с остатками горючего.

Волков нажал на спусковой крючок до конца. Очередь. Короткая, три выстрела. Контрольные. Все три вошли в грудь, чуть левее центра. Тело дернулось, как на виселице, оторвалось от ледяной стены и обмякло, сползло на бок.

Немец, тот, что с рацией или ящиком, пытался отползти, укрыться за выступом. Он тащил за собой длинную, темную палку — развернутую антенную штангу. Волков всадил в его сторону короткую очередь из ППШ. Пули, пятнадцать штук за полторы секунды, врезались в снег метром левее, подняв султан искрящейся пыли. Немец вжался в землю, исчез.

Палец лег на спусковой крючок. Но выстрел раздался сверху. Сначала прозвучал еле слышный щелчок спуска, который он почувствовал скорее вибрацией в воздухе, чем осознал, что это звук. Потом — хлесткий, сухой удар, который не столько услышал, сколько ощутил внутренностями, как удар в солнечное сплетение.

Он говорил, и я слушала, и внутри меня росло странное чувство. Не жалость — для жалости нужно быть включенной в его боль. Это было узнавание. Я видела таких людей. Они не спиваются, как Долгов, не озлобляются, как Геннадий. Они просто выключаются. Как лампочка, у которой кончился ресурс. Выключатель щелкнул, и света больше нет.

Грунтовка, по которой я прыгала на своем БМВ, объезжая ямы, была вся в маслянистых лужах и следах тяжелой техники. Ямы тут не засыпают принципиально — видимо, чтобы подчеркнуть концепцию тотальной безнадеги.

Я осталась в полутемном подъезде, прислушиваясь к себе. Странная смесь чувств: жалость, брезгливость, раздражение. Жалость — потому что человек сломался, и сломался окончательно. Брезгливость — потому что выбрал не борьбу, а падение. Раздражение — потому что потратила утро на то, что и так было очевидно с самого начала. Но кодекс есть кодекс: нельзя отметать версии, не проверив их лично.

В конечном счете дело было не в деньгах. Дело было в азарте. В том остром, сладком чувстве, когда ты берешь в руки первую тонкую ниточку и чувствуешь, что на другом конце что-то есть. Что-то большое, опасное и живое. А когда в игру вступает настоящий азарт, все остальное — усталость, жара, риск, даже страх — отходит на второй план. Главное — не отпустить нитку. И продолжать тянуть.

Моя работа — ходить по краю, где заканчивается курортный рай и начинается человеческое дно.

Отпуск был принесен в жертву. Но жертва, как мне казалось, того стоила. Потому что эта история с обгоревшими самокатами явно была не просто хулиганством. Она тянула на большую ложь и, возможно, на большую кровь. А это, как ни цинично, самый интересный вызов для человека моей профессии.

Победа была здесь. Между нами.

По иронии судьбы, только мы могли по-настоящему понять друг друга. Обнажив травмы тогда, на карьере, мы приняли друг друга со всеми изъянами. Рискнули довериться, зная, что не будем отвергнуты.

Боль переросла в надежду – хрупкую, как первый лед на озере. Она крепла, пуская корни в глубину души и подталкивая меня к безрассудству. К тому единственному жесту, который мог либо все исправить, либо окончательно меня уничтожить. Это было отчаянное, искреннее желание наконец почувствовать себя живой. Почувствовать себя нужной.

Глядя на то, как его губы мягко касаются запястья, я поняла: слова попали в цель. Они стали якорем, который удержал его в этом шторме. Кэмерон сражался с демонами, и они были ничуть не слабее моих. Прошлое давило на него в стенах родного дома, а мне – являлось в кошмарах. Но стоило ли оно того, чтобы отдавать ему наше будущее?

Я тонула в нем, и это было единственным спасением от мира.

Он не понимал: в его объятиях я не чувствовала себя "поломанной". Наоборот — я чувствовала себя целой. Живой. Я не искала в нем спасательный круг. Я нуждалась лишь в Кэме.

Страх смерти — смерти, так часто настигавшей его за последнее время, — при- давал ему силы, и он все-таки умудрился выхватить этот пистолет, и мутнеющий рассудок заставил его на- жимать и нажимать курок, всаживая пули в тело шах- тера, который, и умирая, не отпускал его горла.

— Тьма с вами, с писателем и со штурманом. Но я бы на вашем месте подумал о том, что мы обязаны работать. Ра-бо-тать. Понимаете? Пусть «Сегежа» уле- тает — у нее свои дела. А мы будем править планетой. Мы останемся одни — вам это приходило в голову?

К утру вернулись в ракету и снова вышли на связь. Загребин не спал. Павлыш доложил: — Мы, Геннадий Сергеевич, сделали дырку до центра планеты. И ничего нет. Будем возвращаться. Не возражаете?

— Ну как он? — спросила она у Кирочки, которая взяла поднос из рук Гришки. — Оживает? — Вы же слышали, тетя Миля. — Кирочка показа- ла подбородком в сторону динамика, в котором успо- каивающе журчал голос Павлыша.

— Крысы там побывали? — спросил капитан. Аро ответил: — Да. Если они завладели всей планетой, мы ни- чего не сможем сделать. Крысы — хорошие санитары.

Снимок города, который капитан выбрал для вы- садки, прикрепили к стене. Сверху, с высоты тридцати километров, город казался коротконогим осьминогом, подобравшим половину щупалец. Он обнимал двумя из них полукруглую бухту, упрятав тело между высоки- ми холмами.

Судоплатов вдруг стал серьезным: - В общем, Демьянов Александр Петрович - прозвучал ты знатно! Информация твоя заинтересовала самого товарища Сталина. Теперь он лично будет наблюдать за ходом операции "Монастырь", за тобой и твоими подопечными из "Престола". У него, как выяснилось, есть какие-то особые мысли по этому делу. Понимаешь?

- Думаешь, как сбежать? - раздался за спиной хриплый голос. Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. "Седой" смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице. - Нет. Разве тут сбежишь? - сдержано ответил Гейне и отвернулся.

Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязанный шарф и, привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича: - Nicht schießen!