«— Ты для меня не просто фетиш. — А что тогда? — Необходимость».

…Пушкин много читает. Одна из его любимых книг — трилогия Алексея Толстого «Хождение по мукам». Чисто с профессиональной точки зрения его заинтересовал эпизод из судебной практики адвоката Смоковникова.

Январь сорок второго. Бригада получила приказ овладеть деревней Знаменка, оседлавшей развилку двух дорог. Гитлеровцы опоясали ее ДОТами. Избы на околице превратили в опорные огневые точки. В перелеске установили полевые орудия.

…Утро выпуска. Начальник училища берет под козырек. — Товарищи офицеры! Желаю вам боевой удачи! Зря не рисковать. Но я уверен, что питомцы Рижского пехотного военного училища ни при каких обстоятельствах, даже самых чрезвычайных, не посрамят этого знамени.

Теперь разрешите мне идти, — дама поднялась. — Если вдруг спросят, зачем я приходила — а они наверняка это сделают, то вы можете сказать: «Фрау интересовалась возможностью получения визы в Ригу». Я, во всяком случае, отвечу им именно так. В приемной дама протянула Воронцову руку в перчатке.

…В детстве о Юре заботились, главным образом, бабушка Оля и дед Сергей. Отец Николай Сергеевич, работавший счетоводом на Мантуровском фанерном заводе, умер, когда мальчику было три года. А тут еще братик народился, Колька.

Инвалид зашел в первый вагон. Стук-стук-стук. «Вот эти могут подать», — прикинул он, глядя на семью, занявшую две лавки: широкоплечий дядька, миловидная женщина, очевидно жена, и двое киндеров, мальчик и девочка. — Граждане пассажиры! Подайте, кто сколько может! — наддал проситель. Стук-стук-стук.

– Как раньше уже не будет. Вы стали другими, ваши отношения - другие, ваши мысли тоже другие. Будет или лучше, или хуже, но как раньше уже никогда не будет.

А самое ужасное, что можно сделать по отношению к человеку, которого уважаешь, – это притворяться, что любишь его, когда этих чувств больше нет.

Необязательно только измена или предательство могут разрушить отношения. Обида, недосказанность, ложь, безразличие и отсутствие внимания – вот что тоже способно поставить точку. Даже если отношения пережили много трудностей, равнодушие партнера к твоей жизни и чувствам может все разрушить.

– Давай просто дружить? – Дружить? – она как будто пробует это слово на вкус. – Да, дружить. Я буду держать тебя в руках. – Может быть, себя? – Даша не может скрыть улыбку. – Что, прости? – Ты сказал: «Я буду держать тебя в руках». – Правда? Я и не заметил.

– Как не касается? Еще две недели назад ты ко мне бегал! Я только хочу возразить, что никуда и ни за кем никогда не бегал, как открывается дверь туалета и появляется Даша. Ее розовые щеки, точеные скулы, миниатюрный нос и полные губы просто обезоруживают. Вот за ней я бы побегал. Черт. Откуда эти дурацкие мысли?

Признать, что отношения могут закончиться, - сложно и тяжело. Но еще труднее продолжать быть в отношениях, которые не приносят счастья.

С полицией я никогда не ссорилась. Зачем? Люди работают. На кого? Этот вопрос совершенно искренне считаю некорректным. Как говорится, кто бы спрашивал!

Нашу идиллию я ощущала как затишье перед грандиозным шухером. В этом интуиция меня ещё никогда не подводила.

Не надо лишний раз тревожить близких… правдой!

Два раза сгорала свеча перед портретом Олега. Алька вставала, чтоб поставить и зажечь новую, рассуждая об отличии восковой свечи от парафиновой: воск — от пчелы, это дар небес, а парафин — из нефти, то есть не дар, а то, что люди сами вынули из недр земли.

И тут, как говорится, на глазах изумлённой публики, произошла удивительная трансформация. Так в ускоренной съёмке из куколки гусеницы вылупляется бабочка. Виктория подняла голову, тряхнув своей рыжей лохматостью, спокойно посмотрела на меня, потом повернулась к Игорю. Я была поражена переменой во всём её облике.

Когда дверь за ней мягко затворилась, в квартире воцарилась тишина, и я вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутила легкую, физическую усталость от постоянного присутствия другого человека в моем пространстве. И тут же — острый укол горечи от мысли, что это не навсегда.

За окном продолжала царствовать все та же беспросветная, унылая серость. Снега, этого традиционного утешителя и маскировщика грязи, все еще не было, будто зима, как нерадивый работник, забыла выдать городу его законное сезонное пособие. Деревья стояли голые и мокрые, как расставленные по линейке метлы, а небо напоминало гигантский лист промокашки, впитавший в себя все краски.

Будучи, как правило, человеком довольно нелюдимым, я вдруг осознала, что общение с людьми в правильной, необязательной дозе может являться тоже своеобразным видом отдыха. Переключение. Другой вид наблюдения. Корысть, конечно, тоже присутствовала.

Логичного объяснения не находилось. Оставалось только чувство — ледяное, щемящее чувство, что что-то не так. Что эта тишина в соцсетях и эта одинокая, алая фигура в промозглом переулке — части одной головоломки, которую я пока не могу собрать. Но которая определенно не имеет ничего общего со счастливой беременностью и успешным бизнесом.

Я сидела, чувствуя себя так, будто застала ссору родителей — неловко, неуместно и очень хотелось испариться. Сказать что-то утешительное? Но что? Я была детективом, а не психологом, и вся эта буря эмоций казалась мне куда более сложным делом, чем поиск улик.

Все, абсолютно все так или иначе было связано с ней настолько, что уже не казалось чем-то здоровым. Однажды я назвал это помешательством, и с тех пор ничего не изменилось. Нельзя так погружаться в людей, нельзя рушить так скрупулезно выстроенные в прошлом стены. Я всегда это знал. И так бездарно об этом забыл.

С каждым днем это все больше походило на помешательство.

Крис улыбнулся, зацепившись взглядом за гладь пшеничных волос, которые привлекли его внимание в их самую первую встречу. На улице было холодно, но что-то внутри наконец-то начало разносить тепло по телу. Так бывает, когда мимолетное помешательство становится смыслом жизни.

Я тебе не доверяю, а так не построить ни отношений, ни дружбы. А во мне нет никакого желания пытаться исправить недолюбленного в детстве, избалованного мальчика, который предпочитает делать все, что заблагорассудится, не думая о чувствах других людей.

Я делал так много для того, чтобы привлечь ее внимание, что с каждым днем это все больше походило на помешательство.

Ты так отчаянно пытаешься убедить всех в своей ненависти. Но правда в том, что её нет… Чего ты боишься на самом деле, маленькая змейка?

Произносить обещания тому, кого едва знаешь, чьей смерти тайно желаешь ночами — пожалуй, худшее проклятие.

Траур тебе к лицу, mia cara.

Она появилась в моей жизни как в большинстве рассказов — когда я меньше всего ее ждал.

Да, — хочется сказать мне. — Я хочу, чтобы ты называла меня по имени. Хочу, чтобы ты улыба- лась мне так, как раньше. Хочу, чтобы ты дала мне шанс все исправить.

— А ты мой дом, Анюта, — шепчет Руслан. — Ты мой маяк, мой причал, мое убежище от всех штормов…

Аня вернулась в мою жизнь, и теперь я сделаю все, чтобы исправить ошибки прошлого. Даже если для этого придется пройти через все круги ада и вернуться обратно. Вернуться к ней. Моей Анюте.

— Я просила тебя забыть о моем существовании. Навсегда. — А если я не хочу забывать о твоем существовании? Не хочу и не могу, — тихо спрашивает он, отчего по коже пробегает россыпь мурашек.

Потому что некоторые вещи не меняются, сколько бы времени ни прошло. И моя любовь к ней — одна из них.

Шелестов затушил в пепельнице окурок и взялся за ручку. Ну, что же, хитрая шарада начала разгадываться. Мелкий воришка Веня Рыжий, валявшийся в грязи от страха, оказался еще одной ниточкой. Ниточкой, которая могла привести к большой, страшной фигуре.

Коган восстанавливал в памяти свой путь сюда от лесной дороги, каким он его представлял, запомнил. Его бросили в кузов, но машина долго не плутала по городу, она не поехала через центр. Это совершенно точно. Вспоминая свое состояние, Коган поморщился и потрогал голову. Его снова от таких мыслей стало подташнивать.

Люди собирались возле лежавшего на полу тела. Кто-то бросился в конторку звонить и вызывать врача. И только теперь Буторин узнал в этой девушке технолога Ларису Постникову. Она лежала на спине с залитым кровью лицом в порванной во время падения спецовке.

Башня сорвалась и с грохотом ударилась о бетонные полы цеха, когда с помощью крана ее уже опустили почти полностью. Сначала на погон нужно было нанести обильную смазку, прежде чем устанавливать башню и именно в этот момент не выдержала и сорвалась крановая балка.

Засада была уничтожена. На месте стремительного боя осталось лишь месиво из искореженного металла, дымящихся обломков и чёрных воронок на выжженной земле. Полк хотя и понес значительные потери, снова ринулся вперед. Приказ есть приказ, и танки понеслись вперед, в зыбкое марево горизонта, оставляя за спиной дымный след…

Враг успел заметить передвижение советской танковой части и перебросил в полосу атаки орудия, установив их на прямую наводку. Одна, другая, третья «бетушка» вспыхнули как факелы. Вот и «тридцатьчетверка» закрутилась на месте с перебитой гусеницей.

Внезапно я ощутила, что весь этот дом сам по себе – гигантская игрушка. Это дало мне понять, что если Хёгу воспользовался особенностями здания, чтобы поиграть со мной – не знаю, правда, как именно, – то все, что я до этого видела или слышала, не просто моя фантазия. Очевидно, что дизайн и устройство этого дома разработаны с некоторым намерением.

Я потеряла равновесие и рухнула со стула, ударившись сначала головой об оконную раму, а затем ладонями о подвальный пол. От удара впившийся в ладонь осколок стекла выскочил наружу. Я лежала на холодном цементном полу, чувствуя, как сознание покидает меня, а сверху до меня доносился затихающий голос: – Ах, как весело нам бу-у-уде-е-ет. Мои веки сомкнулись.

Мои воспоминания с большой долей вероятности могут быть искажены. Это естественный процесс, результат работы моего подсознания. Но я хочу помнить. Хочу вспомнить. Я бы хотела выгравировать этого монстра на своей памяти и однажды, кто знает, может, даже смогла бы отомстить ему. Я оставляю эту запись, потому что не хочу забывать.

Они уехали, а я рухнула на землю на том же месте и долгое время провела в прострации. Я сидела посреди дороги, не могла и пальцем пошевелить, раздираемая криком в голове. Все, кто был рядом со мной, либо умерли, либо сбежали, а значит, я проклята – эта мысль укоренилась во мне, и я все больше верила в то, что так оно и есть.

Я не знала, что мне делать, да и не была на что-либо способна. Ничего не ела, ничего не пила. Чувствовала, что не сплю, но происходящее все равно казалось сном. На второй день хлынули слезы. Я плакала, успокаивалась, снова плакала, снова успокаивалась – и так по кругу. Ко мне подходили люди, утешали меня. И наконец я начала их замечать. Большинство из них мне были незнакомы, но они знали меня.

Отныне я оставляю позади всю грусть и концентрируюсь на том, что я выжила, исцеляюсь и нахожу силы на это. Кажется, будто ты вернул мне голос. Сейчас рассвет, и еще дня не прошло, как я оказалась в этом странном доме, но уже чувствую, как ты вернул мне голос, Лиам.

Оно было там. Исполинское чудовище, закутанное в мрачный плащ, на огромном, как небо, и черном, как ночь, коне. Оно было недвижимо и зловеще, холодно и молчаливо, как сама смерть, которая пришла перерезать нить судьбы и забрать с собой в ад. Конь-демон, на котором восседал жуткий всадник, раздувал ноздри, изрыгая дым и искры, его острое копыто нетерпеливо рыло землю.