А потом другое, более давнее воспоминание… Сжатые кулаки, хрип в горле, горячие слезы, жесткая пульсация в ногах, как будто я долго-долго простояла на месте. «Я Эндрю Макнил. Я Эндрю Макнил. Я Эндрю Макнил!» Мама опускается передо мной на колени, держит меня за руки, смотрит на меня с тем же светом в глазах, с той же безмятежной улыбкой. «Да, это так».

Фонарик яркий. Он освещает то, на что я наступила, пугающе резко вырисовывая это на фоне каменной дорожки. – Господи! Это две мертвые птицы. Большие птицы. Вороны. Я осторожно подхожу ближе и нагибаюсь над ними. Они не похожи на тех мертвых птиц, которых можно увидеть на обочине дороги. Их крылья расправлены, головы повернуты в одну сторону, лапы скрючены, так, что когти почти соприкасаются.

Призраки – это просто незаконченное дело. Невысказанные истины. Чувство вины, прячущееся под камнями, в кроличьих норах. Им не нужно следовать за тобой, потому что они и есть ты.

Иногда нас расстраивают хорошие вещи. Иногда они служат напоминанием, что мы все еще способны чувствовать.

Я не стану называть это судьбой или везением. Но, наверное, оно к лучшему, что я тоже не могу его любить. Но разница вот в чем: я говорю «не могу». Он говорит «не буду».

— У меня не было выбора, — повторяет он без тени сомнения, с болью в голосе. Я ненавижу этот ответ. У Кэла был выбор, просто он выбрал не меня.

Странно — на двух людях одна и та же трагедия может оставить такие разные шрамы.

Возможно, он уже давно другой человек. Незнакомец. Но я отчаянно цепляюсь за надежду, что смогу снова найти мальчика, которого когда-то любила.

Я не могу думать ни о чем, кроме прошлого, которому суждено быть переписанным. Это новое начало. Шанс превратить трагедию в волшебство, а катастрофу — в надежду.

В ней переплелось так много чувств к нему, что она никак не могла их распутать — больно крепкими оказались все узлы.

Теперь, когда он смог узнать ее получше, она стала для него лишь прекраснее. Эйра, ее острые черты под стать язвительному языку.

— А ты просто заставляешь меня чувствовать, птичка. Как никто и никогда раньше не заставлял.

— Скажи мне, что ты не хочешь моих прикосновений, что мне лучше отдать их кому-то еще, и я оставлю тебя здесь одну, если ты этого пожелаешь.

Каждый раз он думал, что очередная издевка — это лишь мимолетная шутка, что поцелуй ничего для него не значит, что прикосновения случайны. И каждый раз он себе врал.

«Почему все, чего я хочу, — это целовать ее бесконечно?»

В его прикосновении нежность. Не уверена, что Уэст хочет, чтобы я это увидела, но я вижу. Может, потому что отчаянно нуждаюсь в хоть каком-то знаке.

Вселенная хочет, чтобы она страдала. Это очевидно. Будь это не так, она бы больше не попалась мне на пути. Весь мир этой девушки вот-вот погрузится во тьму, и я буду наслаждаться каждой секундой этого кошмара.

Все, что для меня важно, может оказаться на волоске. Я не позволю Уэсту Голдену победить. По крайней мере, не без борьбы.

Я идиотка. Потому что ты с самого первого дня показал мне, кто ты такой, а я все равно позволила себе попасться прямо в твою ловушку.

Он не обычный соседский парнишка, не тот, кому можно довериться всем сердцем. Уэст Голден — дьявол в дизайнерских джинсах, обладающий очарованием настоящего психопата. И все же, при всей ненависти, что я к нему питаю, клянусь, я чувствую его повсюду.

Никто не сможет нас сломить. Потому что ты и я... мы уже сломлены.

— Ты всегда предполагаешь худшее, даже когда дело касается любимых тобой людей, а я верю в лучшее.

— Со мной ты в безопасности. Забудь обо всем и просто доверься мне. И она доверяла, но Аррик не должен был доверять ей.

— …Это ты хотел изменить Верланти. Но чтобы сделать это, сначала ты должен измениться сам. Если ты не собираешься проявлять сострадание ни к кому, кроме меня, тогда я никогда не буду твоей.

— …Ты хотела повелевать принцессой Драконов… Теперь тебе придется следовать за королевой Драконов, сидящей на троне змей.

Он хотел, чтобы она снова стала принцессой, которую он любил. Или притворялся, что любил.

В прошлом она совершала ошибки и не могла отрицать, что ее тянуло к Аррику, как мотылька к пламени. Но ей надоело играть по его правилам.

Твоя боль меня убивает. Никогда больше не хочу видеть, как тебе причиняют боль.

— Слово «хочу» никак не может передать то, что я чувствую к тебе. Я сгораю от желания ощутить твое прикосновение. Я жажду твоего общества. Я с нетерпением жду каждую твою шутку. Я хочу, чтобы ты стала моей. Моей парой, моей женой.

— Почему все обязательно должно быть так трагично? — Потому что жизнь несправедлива, и мы не живем в сказке.

Нет, она заслуживала всего счастья мира, и Лука, черт возьми, позаботится о том, чтобы она его получила. Даже если это его убьет.

У жизни есть коварная способность сбивать с направления даже самые благие намерения.

Не позволяй себе привязываться к нему. Но проблема в том... что она уже привязалась.

– Да, конечно… – начала Катрин и осеклась. – А что ты сделала с головой? – С головой? Ничего. – Постой-ка… Чего-то не хватает… Как будто что-то отстрижено. – Не понимаю… – Ну да, точно. Отрезана целая прядь на макушке. Виола подскочила к зеркалу. И тут она вспомнила, что в метро, в давке, ей показалось, будто кто-то дотронулся до ее затылка.

Он взял со стола дрель. Сверло было уже вставлено – четвертое по счету. Три предыдущих сточились, просверлив сотни отверстий в твердом кирпиче. Шесть креплений – шесть отверстий на каждое зеркало. Осталось доделать одну сторону. Максимум через неделю будет готово.

– Ну и?.. Что скажешь? Она молчала, онемев от потрясения. – Лично я доволен. Хотя нужно сделать еще кое-что: краски должны исчезнуть. Идем, darling, свет моей жизни. Я покажу тебе место, где все равны. Там ни один человек не бывает красивее другого.

Похититель снова встал перед источником света, и она увидела большой черный силуэт. Ноги, руки, голова – вот и всё, никаких деталей… – Пожалуйста, отпустите меня, – умоляюще произнесла она и заплакала. – Хочешь уйти? – Раздался сухой безрадостный смех. – О да, ты уйдешь. И идти будешь долго, очень долго. Но сначала…

– Перестаньте, я же хочу вам помочь! – произнес Йенс, опять брызнув кровью. Что это он сейчас проглотил? Уж не кусочек ли языка? Женщина принялась кричать. Сначала это был просто визг, потом в нем стали различаться слова. Они повторялись снова и снова: – Darling, свет моей жизни… Darling, свет моей жизни…

Вдруг Кернер заметил движение справа: кто-то бежал по узкой тропинке. Бледная женщина, резко выделяясь в темноте, двигалась прямо на него. Да как быстро! Черт возьми! Ужасно быстро! Вытянув руки, похожие на когтистые лапы, она без видимых усилий преодолевала расстояние, отделявшее ее от Йенса. Он увидел кровь на ее бледном теле – кровь повсюду…

Она подходит и заглядывает внутрь. Там, таращась на нее, лежат на черном полотенце три человеческих черепа, лишенные кожи и плоти; вид у них какой-то нереальный, словно у учебных пособий, украденных из кабинета биологии. Вдобавок, черепа ярко раскрашены – зеленые с черными точечками.

Это открытие заставляет Гриффина отступить на шаг. Лицо у него серое. Он явно потрясен, почти что в шоке. – Все это характерный почерк различных серийных убийц, – произносит Гриффин, высказав вслух то, что у нее на уме. Джесс медленно кивает. – Причем знаменитых. Этот больной ублюдок просто их копирует, – шепчет она.

Нахмурившись, Джесс не сводит глаз с доски. Что-то в природе недавних убийств не дает ей покоя. То, что она уже вроде видела раньше. Пятеро убитых, одна из жертв – на последних сроках беременности… И слово «СВИНЬЯ», написанное кровью на стене рядом с ними. У нее пресекается дыхание.

Кара припоминает внутренность машины. Два тела – измятых, изломанных. Два окровавленных обрубка шеи – белые кости, бурая плоть, обрывки сухожилий. И две головы, уткнувшиеся друг в друга. Небрежно сброшенные в багажник, словно какой-то мусор, – мокрые волосы слиплись от крови, остекленевшие глаза широко раскрыты… – Да, – произносит она наконец. – Их обезглавили.

Она встряхивает головой, пытаясь выбросить увиденное из головы. Кто же способен такое сотворить? Только тот, для кого не существует никаких границ, кому неведомы никакие колебания. Тот – а она уже почти уверена, что это именно «тот», а не «та», – кто полностью лишен способности к состраданию.

Как только ночь вступает в свои права, чья-то рука приподнимает крышку щели для писем на входной двери. В прихожую льется некая жидкость, растекается по плиткам пола, пропитывает коврик у порога. А потом за ней следует кое-что еще – зажженная спичка. Падает на пол, и в ту же секунду с фыркающим хлопком над полом взлетают языки пламени.

– Я похож на идиота, который ездит без прав? – Ну… как тебе сказать, – засмеялась я, убрав руку. – Я поинтересовался бы, есть ли у тебя справка от психиатра, но, кажется, ответ очевиден.

– По-моему, на той неделе был другой мальчик, – неуверенно начала мама, припомнив, что я показывала ей фотографию Вадима Рубцова. – Не многовато ли? – Где ты их находишь? – нахмурился дед. – На предновогодней распродаже, – буркнула я. – Второй, бракованный, комплектом шел.

Если рядом надежный человек, неважно, какое безумие творится вокруг.

Так уж устроены девчонки: в определенном возрасте нам обязательно нужно влюбиться в кого-то недосягаемого. Кто-то тащится от корейских мальчиков из k-pop-групп, кто-то – от Тимоти Шаламе, а нам подавай такого близкого и одновременно далекого Рубцова – высокого зеленоглазого блондина с самой обаятельной улыбкой в школе…

Влюбленный человек – самый добрый и счастливый.