Тарханов влетел в окно остановившегося автомобиля почти по пояс, схватив правой рукой диверсанта за волосы, а левой прижав острие ножа к его лицу, чуть ниже глаза. В одно мгновение человек оказался беспомощным.

Не знаю, почему среди дворцовых Должников король сильнее всего ненавидит меня. А он ненавидит. Сейчас я это отчетливо понимаю.

Никому нет дела до Веспры и ее обитателей. Никому нет дела до троллей. Никому, кроме принца.

Как кто-то может быть одновременно столь виновен и столь невинен? Бессмыслица какая-то. Мама говорила, что у меня образ мысли фейри: делить все на черное и белое. Люди, утверждала она, существуют скорее в оттенках серого.

Свет притягивает тьму, как пламя — мотыльков.

— Когда дело касается рейфов, нет никаких «попробовать еще раз», — говорит принц. – Ты или добиваешься успеха, или терпишь неудачу. И если тебе после неудачи повезло выжить, то уж точно не стоит больше касаться этого заклинания.

— Я знаю таких, как ты, — тихих и собранных до самого последнего момента. До взрыва, от которого остальным не укрыться.

Ты считаешь, что в тебе много ужасного, но я люблю в тебе эти вещи. Эту твою хрупкость: то, как ты замираешь, стоит кому-то попытаться обнять тебя, сделать тебе комплимент или показать, что ты ему небезразлична. Я не могу отделить все это от твоей личности, поэтому я люблю тебя целиком.

Я бы отдал все на свете, чтобы изменить твое прошлое, но в то же время оно сделало тебя такой, какая ты есть.

Потому что из всего на свете, что я люблю и перед чем у меня есть обязательства, она стоит на первом месте. И именно за нее я не перестану бороться.

Мои поступки уже давно были далеки от благородства. И сейчас они не имеют к нему никакого отношения. Я здесь, потому что люблю тебя. Потому что так влюблен в тебя, что даже не могу ясно мыслить.

Оливия Финнеган настолько красива, что неизменно притягивает взгляд, даже когда вам не хочется на нее смотреть... Она так прекрасно, что никакие слова не смогут этого передать. Это такая красота, от которой я забываю, как дышать, в те редкие моменты, когда вижу ее улыбку.

Когда-то у меня были и брат, и родители, но они покинули меня один за другим. Теперь мне остались лишь воспоминания о семье. Нечеткие и совершенно ненадежные.

Мама каталась по земле и плакала в голос. Она была подобна осеннему плющу на иссохшей ветке, и было не отличить коричневое от коричневого, жизнь от смерти, правду от лжи. Её пронзительный крик взрывался мелкими стаккато и осыпался, дробясь.

Хотя прошло уже много часов с их поцелуя, она все еще могла почувствовать губы Рина на своих. Поппи отказывалась сравнивать поцелуи Рина и Джаспера, но полагала, что в основе каждого из них лежали разные эмоции.

– Мне не важно, с кем ты, Феликс. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я бы тебя не осудила. Но ты забрал у меня любой шанс решить, буду ли я с Джаспером, скрыв от меня все, – заявила Поппи. – Ты прав, я бы не стала с ним встречаться. И я бы избавила себя от такого количества боли.

Он был выше Джаспера, ростом метр девяносто, а то и выше, и безукоризненно одет – хотя о Джаспере никто бы не сказал, что он плохо одевался. Работая адвокатом, он должен был всегда хорошо выглядеть, и так и было. Причем выглядело это естественно, будто бы он и не старался. Но этот мужчина был одет с целью привлечь внимание.

После такой дрянной недели все, чего ей хотелось – свернуться в клубок и вдоволь наплакаться. Рин определенно не мог знать, насколько плохо дела шли на работе, и вот, несмотря на это, он приготовил для нее ровно то, что ей было нужно. Поппи почувствовала, как слезы подступают к ее глазам, рассматривая блюда, достойные ресторана, и стол, накрытый специально для нее.

Бэк обещал ей, что она будет выглядеть, как принцесса, но все оказалось не так. Всего один взгляд в зеркало, и Поппи поняла – Бэк превратил ее в богиню. Она помнила, что однажды он сказал ей, что она выглядит как богиня.

Какое право он имел заставлять Поппи чувствовать себя по-дурацки, когда ей хотелось уделить ему внимание? Если бы она захотела его обнять, о том, что намокнет одежда, он думал бы в последнюю очередь. А это многое значило, учитывая, как трепетно Рин Адлер любил свою одежду.

Она знает, что так лучше. Привычно, понятно — разные полюса, километры презрения между ними, и не важно, что в темноте происходит совсем другое. Презирать Мартина Лайла куда проще и понятнее, чем раз за разом оказываться с ним рядом.

Псу на заднем дворе меняют клички так часто, что в конце концов Адри называет его лишь псом. Это нормально. С этим псом Адрия даже ощущает нечто общее — с самого детства они с матерью сменили так много домов и отчимов, что запоминать имя Адри, возможно, и не имело смысла. Во всем этом хаосе она могла быть просто «девочкой».

Ведь на самом деле это не ее выбор, просто некоторые ярлыки так плотно въелись в кожу, что Адрия перестала чувствовать, где заканчивается отполированная чужим вниманием гладь ярлыка и начинается ее кожа. Ведь если от ярлыка не получается избавиться, гораздо проще сделать вид, что так и задумано.

«К черту», — думает Адрия, потому что, если ее путь — падение, она насладится этим падением назло всему миру.

Иногда ей кажется, что весь мир против нее. Иногда она мечтает, чтобы новый день не наступил, потому что новый день несет лишь новую боль.

Безучастное выражение лица заставит каждого поверить, что Адрия Роудс не цепляется за прошлое. Всем своим видом она с вызовом диктует одно: ей не больно. Ей все равно на произошедшее.

– Все столько ждут от Бена, – стараюсь говорить непринужденно. – Я просто помогаю, чем могу. – Я ценю твою помощь. – Бен тоже пытается говорить непринужденно. У меня получается лучше.

Тебе никогда не хотелось разбить голову родителям? Я вот пару раз думала об этом. Это же нормально, да?

– Я полностью вовлечена. Не терпится узнать, сделала я это или нет.

Лампа на столике рядом с креслом не новая. Она тут стоит сколько я себя помню. Это длинный керамический цилиндр, довольно тяжелый. Но не слишком тяжелый. Я могла бы поднять его, замахнуться и треснуть папу по голове. Может, лампа даже не сломалась бы. Она выглядит прочной. Мама будет рада – раз эта лампа стоит тут уже столько лет, наверное, она ей нравится… Но вот беспорядок после она не оценит.

– Как думаешь, удастся отпроситься с работы? – Меня уволили. – А, отлично! То есть, как жаль, – торопливо добавляет она. – Ты же знаешь, мне не нравилась та работа. – Тогда беру свое сочувствие назад. Поздравляю с увольнением.

Действительно ли никто не верит Люси Чейс? Она и правда что-то скрывает, или же жители Пламптона уже пять лет обвиняют в убийстве невинную женщину? Давайте узнаем. Меня зовут Бен Оуэнс, это подкаст «Слушай ложь», где мы раскрываем ложь и добиваемся правды.

А вдруг в мастерскую заглянул бы кто-то из девчонок? Тогда бы весь план рухнул. По твоей теории, ему надо было дождаться, пока у двойника вырастет борода, да еще учить его рисовать. – А рисовать-то зачем? – А как же? Ведь Хэйкити художник. Странно, если человек слоняется по мастерской, не беря в руки ни кисть, ни карандаш. Или станет рисовать огурец, а получится тыква… Ужас!

– Э-э… это замечательно, – произнес я с запинкой. Митараи почувствовал неладное. – Нет, это действительно большое дело, – продолжил я. – Чтобы за один вечер так продвинуться вперед… Надо иметь исключительные способности. – Так вот оно что… – Что? – Ты хочешь сказать, что я не первый? Кто-то додумался до этого раньше меня?

Когда речь идет о предумышленных убийствах, у преступника обязательно есть четкий мотив. Если мотив удается определить, дело, как правило, рано или поздно раскрывают. Но с убийствами в семействе Умэдзава проблема как раз и заключается в мотивах, вернее, в их отсутствии. В «убийствах Азот» мотива нет ни у кого, кроме Хэйкити Умэдзавы, которого самого убили.

– А если предположить, что ваза не была орудием убийства? – Это невозможно. Конфигурация раны на голове Кадзуэ полностью соответствует форме вазы. Нет никаких сомнений. – А что если убийца – женщина? Она могла инстинктивно протереть вазу и поставить на место. Для женщин такое вполне возможно.

Одна из главных причин, запутывающих дело Умэдзавы – я имею в виду не только убийство Хэйкити, но и то, что произошло с его семьей, – состоит в том, что Ёсио и Хэйкити были похожи друг на друга, как близнецы. Это раз. И второе: у убитого Хэйкити кто-то отрезал бороду.

– Но как преступник умудрился убить Хэйкити в запертой комнате? – А-а… ты про это… – страдальчески скривившись, протянул Митараи. – Трудно определить, кто это сделал… – Я сейчас не о преступнике. Меня интересует способ. Как можно убить человека в помещении, запертом изнутри на замок? – Ну, с этим-то как раз все просто. Достаточно подвесить кровать под потолком.

Едва они это сделали, как громадная глыба скатилась на тропу, ударила в нее, словно молот в наковальню – весь склон загудел от этого удара – затем прокатилась над прижавшимися к скале путниками и помчалась дальше, вниз, в долину.

А ведь ему уже надо было думать о том, где и когда этот тайный враг Вершининых нанесет новый удар – и что это будет за удар. В одном Гуров не сомневался – новый удар обязательно будет.

Важнее была психологическая характеристика человека, уничтожившего клумбу. «Итак, это человек, который все свои акции продумывает заранее, - размышлял Гуров. – Он действует последовательно, не спеша, и все доводит до конца. Получается портрет законченного маньяка. Это плохо, очень плохо…»

Гуров осмотрел «фальшивые» прутья. При внимательном рассмотрении оказалось, что кто-то поработал здесь автогеном. Прутья были аккуратно отрезаны от основной части ограды и стояли просто потому, что их воткнули в землю. Когда Гуров вынул все четыре прута, образовалось отверстие, через которое легко мог пролезть человек.

- Мне сейчас позвонили из городского ГИБДД. Говорят, что на шестом километре сочинского шоссе авария со смертельным исходом. У «Лендкрузера» на повороте отказали тормоза, и он врезался в отбойник, а затем его вынесло на встречную полосу. И они продиктовали номер машины. Это наш номер! Я сейчас еду туда!

Егор Васильевич, как военный человек в прошлом, сразу все понял. Он дернул мою жену за руку, повалил ее на пол, а мне крикнул: «Стреляют! Кто-то стреляет из парка!» Я понял, в чем дело, и бросился в парк. Навстречу мне прогремел еще один выстрел, пуля пролетела рядом с моей головой.

И тем не менее, все равно остаются вещи, которые не купишь ни за какие деньги мира.

Мы все рискуем. В отношениях двоих не существует страховки.

Привыкший все обдумывать и просчитывать, я оказался сбит с толку, когда лишь раз встретился с ней глазами.

Я честно призналась самой себе, что его слова мне были приятны. Но холодный разум остужал горячее сердце, напоминая, что слова – это лишь слова, и можно сказать, все что угодно.

У понятия обычного и необычного грани очень и очень размыты. Что заурядно для одного человека, для другого совершенно ново и необыкновенно.

Но человек так устроен, что постепенно привыкает ко всему. И даже к боли потери. Она не уйдет, просто со временем ты научишься с ней жить и дышать.