Простить ее — это не выбор. Я должен это сделать. Я не смогу жить иначе. Потому что я не могу жить без нее. Я пытался много раз, и это не сработало. Ради нее я опущусь на колени и проползу по битому стеклу.

Вряд ли можно перестать скучать по людям, которых ты потерял. Возможно, однажды боль поутихнет. Но пока этого не случилось.

Я люблю тебя так… словно я уничтожил бы любого, кто посмеет встать между нами. Словно я сжег бы весь мир дотла, если бы пришлось.

— Я буду делать так, как хочу, — выдохнула я. — Нет. Это моя работа — защищать тебя.

Я ощутила то же, что чувствовала с Ханом, когда впервые встретила его. Желание остаться. Желание быть любимой.

— Наша жестокость измеряется не размером наших зубов или когтей, Клэр, а тем, как мы защищаем близких нам людей.

— Я не хочу, чтобы ты мне нравилась, солнышко. Но ты меняешь правила игры, и из-за этого я вижу в тебе надежду, что мы можем пережить игру, которую устроили Боги много лет назад.

— А если так мы спасем мир? — спросил Хэвок. — На что ты готова пойти, чтобы спасти тех, кого любишь?

Твоя жизнь связана со всем миром. Так что много-много людей будут пытаться стать частью твоей жизни из добрых или злых побуждений.

— В нашем мире немного другие правила, папа. — Тогда мы изменим мир.

Дракон никогда не подводит тех, за кого берет ответственность.

Она заслуживала всего счастья в мире, даже вдали от него.

Все та же старая добрая Робин. Слишком много на себя взваливает и никого к себе не подпускает.

Я месяцами бегаю за тобой по пятам, как влюбленный котенок, пока ты держишь меня на расстоянии вытянутой руки. Я чертов дракон, и все же я тоскую по человеку, который не хочет видеть правду, находящуюся прямо у нее под носом.

— Если я люблю тебя, почему я должен тебя отпускать? — Потому что так устроена любовь. Ты не можешь заставить кого-то любить или держать человека в клетке. Чувство умрет.

Иногда жизнь приносит утешение, когда оно нужно больше всего.

Она была тёплыми летними ночами и моими холодными зимними днями. Она была моим человеком. Я никогда не думал, что у меня будет свой человек. Я думал, что всегда буду один.

Горю не важен возраст человека. На всех оно действует по-разному.

— Если бы ты пресекла любые чувства, которые испытываешь к этому парню, было бы лучше, Старлет. И пока ты продолжаешь его обучать, ты будешь продолжать влюбляться в него. Тебе нужно остановить это.

— Однажды я скажу тебе о любви вслух, и это будет лучший день в моей жизни. — Майло… — Я обещаю, Старлет. Я обещаю.

Однако вряд ли это была любовь. Что же было между этими двумя мирами? Падение. Именно этим мы и занимались. Мы влюблялись друг в друга. И падали, падали, падали…

Слепотой нельзя заразиться. Смертью тоже, однако все мы умрем. *** Хуже слепца тот, кто видеть не хочет.

… горе и радость в отличие от воды и масла прекраснейшим образом перемешиваются…

… слепота, помимо прочего, это ещё и пребывание в мире, где исчезла надежда. *** Мы уже были слепы в тот миг, когда ослепли, страх нас ослепил, страх не дает нам прозреть.

У каждого случаются минуты слабости, хорошо еще, что мы способны лить слезы, порой это просто спасение, иногда, если не поплачешь, умереть можно

«— Вы хотите сказать, что у нас слишком много слов? — Я хочу сказать, что у нас слишком мало чувств. А если даже и не мало, то мы перестали употреблять слова, выражающие их

Я всю жизнь заглядывал людям в глаза, а ведь это единственная часть тела, где, быть может, ещё пребывает душа

Погодин вышел на дорогу, куда спецназовцы уже вытаскивали тела убитых, оружие не оставляли, все складывали в кузов второго грузовика. Несколько раненных боевиков стонали, истекая кровью. Ранения были тяжелыми – множественные пулевые с повреждением внутренних органов при большой потере крови.

Погодин оказался прав, решив, что должна существовать и вторая группа бандитов, которая находится дальше по дороге на тот случай, если колонна, которую ждали, прорвется. И там должны находиться один или два гранатометчика. И эта группа обозначилась сразу, как только основная засада стала терять людей.

Три выстрела из гранатомета устроили свалку из огня и искореженного металла на дороге, точный огонь автоматчиков довершил дело. Единственный снайпер, которого капитан оставил при себе, меньше чем за минуту уничтожил трех пулеметчиков и командира, который пытался организовать прорыв по краю дороги.

Третий боевик сразу понял, что это нападение, и что использовалось бесшумное оружие. Но поднять тревогу он не успел. Метнулось гибкое, как у дикой кошки тело и спецназовец свалил на землю диверсанта, одновременно нанося удар ножом.

Капитан чуть отвел от лица пленника пистолет и мягко нажал на спусковой крючок. Сухо щелкнул боек, но выстрела не последовало. Пленник вскрикнул и побледнел с ужасом глядя на направленное на него оружие, которое почему-то не выстрелило.

Тарханов влетел в окно остановившегося автомобиля почти по пояс, схватив правой рукой диверсанта за волосы, а левой прижав острие ножа к его лицу, чуть ниже глаза. В одно мгновение человек оказался беспомощным.

Ты считаешь, что в тебе много ужасного, но я люблю в тебе эти вещи. Эту твою хрупкость: то, как ты замираешь, стоит кому-то попытаться обнять тебя, сделать тебе комплимент или показать, что ты ему небезразлична. Я не могу отделить все это от твоей личности, поэтому я люблю тебя целиком.

Я бы отдал все на свете, чтобы изменить твое прошлое, но в то же время оно сделало тебя такой, какая ты есть.

Потому что из всего на свете, что я люблю и перед чем у меня есть обязательства, она стоит на первом месте. И именно за нее я не перестану бороться.

Мои поступки уже давно были далеки от благородства. И сейчас они не имеют к нему никакого отношения. Я здесь, потому что люблю тебя. Потому что так влюблен в тебя, что даже не могу ясно мыслить.

Оливия Финнеган настолько красива, что неизменно притягивает взгляд, даже когда вам не хочется на нее смотреть... Она так прекрасно, что никакие слова не смогут этого передать. Это такая красота, от которой я забываю, как дышать, в те редкие моменты, когда вижу ее улыбку.

Когда-то у меня были и брат, и родители, но они покинули меня один за другим. Теперь мне остались лишь воспоминания о семье. Нечеткие и совершенно ненадежные.

Мама каталась по земле и плакала в голос. Она была подобна осеннему плющу на иссохшей ветке, и было не отличить коричневое от коричневого, жизнь от смерти, правду от лжи. Её пронзительный крик взрывался мелкими стаккато и осыпался, дробясь.

Хотя прошло уже много часов с их поцелуя, она все еще могла почувствовать губы Рина на своих. Поппи отказывалась сравнивать поцелуи Рина и Джаспера, но полагала, что в основе каждого из них лежали разные эмоции.

– Мне не важно, с кем ты, Феликс. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я бы тебя не осудила. Но ты забрал у меня любой шанс решить, буду ли я с Джаспером, скрыв от меня все, – заявила Поппи. – Ты прав, я бы не стала с ним встречаться. И я бы избавила себя от такого количества боли.

Он был выше Джаспера, ростом метр девяносто, а то и выше, и безукоризненно одет – хотя о Джаспере никто бы не сказал, что он плохо одевался. Работая адвокатом, он должен был всегда хорошо выглядеть, и так и было. Причем выглядело это естественно, будто бы он и не старался. Но этот мужчина был одет с целью привлечь внимание.

После такой дрянной недели все, чего ей хотелось – свернуться в клубок и вдоволь наплакаться. Рин определенно не мог знать, насколько плохо дела шли на работе, и вот, несмотря на это, он приготовил для нее ровно то, что ей было нужно. Поппи почувствовала, как слезы подступают к ее глазам, рассматривая блюда, достойные ресторана, и стол, накрытый специально для нее.

Бэк обещал ей, что она будет выглядеть, как принцесса, но все оказалось не так. Всего один взгляд в зеркало, и Поппи поняла – Бэк превратил ее в богиню. Она помнила, что однажды он сказал ей, что она выглядит как богиня.

Какое право он имел заставлять Поппи чувствовать себя по-дурацки, когда ей хотелось уделить ему внимание? Если бы она захотела его обнять, о том, что намокнет одежда, он думал бы в последнюю очередь. А это многое значило, учитывая, как трепетно Рин Адлер любил свою одежду.

Она знает, что так лучше. Привычно, понятно — разные полюса, километры презрения между ними, и не важно, что в темноте происходит совсем другое. Презирать Мартина Лайла куда проще и понятнее, чем раз за разом оказываться с ним рядом.

Псу на заднем дворе меняют клички так часто, что в конце концов Адри называет его лишь псом. Это нормально. С этим псом Адрия даже ощущает нечто общее — с самого детства они с матерью сменили так много домов и отчимов, что запоминать имя Адри, возможно, и не имело смысла. Во всем этом хаосе она могла быть просто «девочкой».

Ведь на самом деле это не ее выбор, просто некоторые ярлыки так плотно въелись в кожу, что Адрия перестала чувствовать, где заканчивается отполированная чужим вниманием гладь ярлыка и начинается ее кожа. Ведь если от ярлыка не получается избавиться, гораздо проще сделать вид, что так и задумано.

«К черту», — думает Адрия, потому что, если ее путь — падение, она насладится этим падением назло всему миру.