Я правда счастлив, что узнал тебя в этой жизни. Надеюсь, мы встретимся и в следующей.

Как бы там ни было, я верила, что в нашей жизни есть моменты, которые должны случиться. Именно они определяют нас, подсказывают, по какому пути лучше идти, чтобы обрести себя. Или не потерять. Главное, правильно их истолковать, иначе они подействуют в обратную сторону — собьют с пути.

Я будто одна против целого мира, маленькая муха, что бьется об стекло, пока не расшибется насмерть. Я хочу многое изменить, но нужно время, а люди все умирают. Я уже не смогу обратить то, что случилось, вспять и вернуть погибших. Многое можно исправить, но не смерть.

Все мы не люди, а механизмы, которыми давят на других.

Раз я так за него переживала и скучала, значит, это и есть любовь. Нельзя предугадать, сколько у нас осталось времени, чтобы побыть вместе.

Я решила, что гости уже ушли, и папа смотрит «Спасти рядового Райана» или что-то подобное, с громким звуком. Ему нравились военные драмы, и он любил Тома Хэнкса. Я взяла попкорн и пошла в его гостиную. Папа и трое его коллег сидели за столом. Они не смотрели телевизор. Перед папой стоял на коленях мужчина. Он стоял на полиэтиленовой пленке, и изо рта у него текла струйка крови. Он плакал.

– Эрин, полиция должна рассматривать такую вероятность, даже если тебя не подозревают. Они обязаны проверить. Было бы смешно, если бы они этого не сделали. И в свете этого, дорогая, тебе придется оставить историю Холли. Просто забудь о ней. Холли сейчас в центре внимания. А стоит старшему инспектору Фостеру копнуть, как у него появятся к нам очень неприятные вопросы. Мягко говоря.

В многочисленных отражениях вокруг себя я вижу незнакомую женщину: решительную и бескомпромиссную. По крайней мере, внешне. Внутри все иначе. Внутри у меня только дыхание и тишина. Ведь мне страшно. Да, страшно, как с акулами в воде. Ничего, я справлюсь, не буду паниковать, не стану думать о том, чего не могу изменить. Слишком много думать вредно. Я не верю собственному мозгу.

Люк в мозгу распахивается, и меня захлестывает страх. В голове проносятся образы: ряды людей в темноте на глубине, надежно пристегнутых к креслам. Их лица. Разинутые в крике рты. «Прекрати! – командую я себе. – Ничего этого нет. Перестань». Они там, внизу, я знаю. Они не могли спастись. И даже не попытались. Почему?

Я поворачиваюсь к океану, к сумасшедшему ветру, к бушующей бездне, и кричу: каждой клеточкой своего существа. Выкрикиваю свое отчаяние от того, что происходит сейчас с Марком, что случилось с Алексой, кричу за ее умершую мать, за свою маму, за будущее Марка, за наше с ним будущее, за себя. Кричу, пока не заканчивается дыхание.

Эдди ни разу не давал интервью. Никогда и никому не сказал ни слова. Я ни на секунду не допускаю мысли, что именно мне удастся взломать неприступную крепость по имени Эдди Бишоп. Я даже сомневаюсь, что этого хочу. Он был профессиональным преступником дольше, чем я живу на свете. Понятия не имею, почему он согласился стать героем моего документального фильма.

Тобиас Лемке задумчиво повторяет имя «бабушки Унделох» два или три раза. Прошлое настигло его. Ждал ли Лемке, подобно другим убийцам, что его в итоге разоблачат? Этот человек буквально пишет историю криминалистики: при помощи новейших методов расследования его дважды признают виновным в преступлениях, которые иначе никогда не были бы раскрыты.

На допросах мне часто приходилось наблюдать подобное: если человек пережил что-то на самом деле, то он повествует об этом убедительно, со множеством нюансов, некоторые из которых не имеют значения для рассматриваемого вопроса, в то время как о неправдивых фактах сообщается лишь намеками и с небольшими подробностями. Убедительно лгать – это действительно особое умение.

Случаи нанесения увечий жертвам, так называемые мутиляции, встречаются при убийствах редко. Причины бывают разные. Они могут быть прагматичными, когда убийце нужно без риска убрать труп. Может иметь место сексуальный интерес или агрессия, при этом раны обычно наносятся по всему телу жертвы. Но в нашем случае преступник имел другие мотивы. Отрезанное ухо должно было значить нечто иное.

В центре моей схемы – Дитер Хабиг. Вокруг него основные темы: увлечение БДСМ; секс в наручниках; противогаз в кладовке; скотч; пластырь; разорванный бюстгальтер; серебряная цепочка; интернет/секс-каталог/журнал; сотни запросов; продолжительность; сайты про садомазо: «секс», «фетиш», «бондаж» (например, «бондаж в спальне»); боевые искусства; оружие...

Я прошу коллегу исполнить роль пострадавшей... В багажнике лежит канистра с 10 литрами воды. Перед гаванью, под удивленными взглядами прохожих, обливаем участницу следственного эксперимента водой. Футболка сразу прилипает к телу. Примерно так выглядела жертва, за исключением того, что в ее случае это была кровь. Девушка ложится на спину. Мой напарник тащит ее за руки почти 20 метров...

Чем необычнее повреждения на трупе, тем отчетливее они раскрывают мотивы преступника и дают представление о его психике.

Потери сопровождали меня всю жизнь, определяли ее. Как только я выросла достаточно, чтобы что-то понимать, я узнала, что всю мою семью убили.

Я уверена, что если буду спать без оружия, то кто-то обязательно придет в темноте и убьет меня. Это ужасное чувство.

Меня никто не должен здесь видеть, иначе они поймут, что я и есть Селестина. Они меня сфотографируют, выложат фотографии в социальных сетях, и моя тихая, спокойная жизнь пойдет прахом. Люди все еще одержимы моей семьей, даже спустя столько лет.

В поле зрения появляется дом, освещаемый фонарем в викторианском стиле, который бабушка Пегги установила у двери. Кирпичный фермерский дом кажется темнее и краснее, чем должен быть. Изнутри дом был почти полностью уничтожен огнем, но фасад не пострадал, хотя при дневном свете все еще можно увидеть почерневшие участки, опаленные огнем.

Я всегда была паникершей. Если кто-то опаздывает на встречу со мной, я представляю себе автомобильную аварию, взорвавшиеся подушки безопасности, торчащие из конечностей кости и судорожно работающих парамедиков, которые делают искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Их ослепили неосторожность и праздность, привели их к самому краю обрыва. Аврора должна увести их от него к безопасности, но вместо этого словно готовится толкнуть.

—Вот бы хоть одним глазком посмотреть на празднество во дворце! Бал наверняка будет похож на сказку! «Скорее уж на змеиное гнездо в цветочной клумбе».

Здраво оценивать свои силы куда важнее, чем непоколебимо стоять за ложные идеалы.

— Когда я была ребёнком, то тоже хотела верить в прекрасные вещи. А став старше поняла — одних только желаний и веры недостаточно. Как бы сильно нам ни хотелось, чтобы всё было наоборот.

— Отныне ты меч, разящий врагов, и щит, хранящий покой этой страны. Твой свет озарит путь для тех, кто последует за тобой. Встань же! Сияй ярко, Аврора Триаль, наследница престола и защитница державы!

Люди жестоки по своей натуре. Как бы сильно они ни противились, тьма в их сердцах даст о себе знать.

Извратившись, любовь не исчезает, хорошо это или плохо.

Я — принц. Не мне чинить междоусобицы в своем же королевстве. После них победителей не остается — потому что нельзя выиграть, завладев могилами и людьми, которым нечего, кроме лебеды, бросить в похлебку.

Добровольная услуга не делает меня слугой.

Слова покойного лорда-отца короля украсили щиты и растяжки: «Война — это традиция, единственная объединяющая все народы в разные времена».

Тебе не из чего творить чудо — ты даже себя презираешь.

А ты думаешь, что любить могут только хорошие люди? Такие нравоучения сродни россказням деревенских стариков, что, мол, всякая любовь, сотворившая ужас — не любовь вовсе. Но не все ли равно, какую оценку дают ей простаки? Ведь все, что ощущается, как любовь, любовью и является.

Зеркало треснуло. Кэтрин дернулась. Стекло еще раз треснуло, превратив ее отражение в какой-то кубистический портрет. Она была слишком ошеломлена, чтобы даже просто пошевелиться. Это было больше не ее лицо – то, что смотрело на нее в ответ. Лицо, разбитое на причудливые геометрические осколки, принадлежало Ребеке Райт.

И вот тут свет наконец упал на другую сторону его лица. Кэтрин чуть не вскрикнула. Эта половина была мертвенно-бледной и словно лишенной всяческих человеческих черт – разорванной протянувшимся сверху вниз огромным зазубренным шрамом. Кожа на щеке обвисла, губы искривились в зловещей усмешке, а глаз представлял собой пустую дыру, в которой не было ничего, кроме бесконечной черноты.

– То, как ты выглядишь, это просто нечестно, – услышала она его слова, когда он подплыл к ней. Мерцание лацканов его смокинга завораживало. Дым сигареты лениво окутывал его лицо, а рука в кармане то и дело пощелкивала чем-то вроде одной из тех старомодных бензиновых зажигалок «Зиппо», открывая и захлопывая крышечку. Клик-клик-клик.

Быстро собрав сувениры и фотографию, она уже собиралась положить их обратно в шкатулку, когда вдруг заметила кое-что еще. Пистолет. Упрятанный на самом дне шкатулки под черной бархатной тканью. Не сумев удержаться, Кэтрин вытащила его. Гладкий и едва ли не женственный, он оказался довольно увесистым. Серьезная штука, подумалось ей. И явно смертельно опасная.

Что-то метнулось к ней, задев ее щеку. Судорожно замахав руками перед лицом и спотыкаясь, она попятилась прочь от стены. А когда оглянулась назад, то увидела, что это было – большая и ошеломительно черная бабочка с похожими на молнии алыми отметинами на крылышках. Теперь та примостилась в изножье ее кровати, мягко обмахивая крылышками воздух – просто сидела там, словно уставившись на нее.

Кэтрин уже чистила зубы, когда ей показалось, будто она услышала смех. И музыку. Сначала не была в этом уверена, но когда отложила электрическую зубную щетку и с полным ртом зубной пасты затаила дыхание, то убедилась в этом наверняка. Вечеринка… Люди смеются, и кто-то поет…

Я знала, что сильно рискую. Если капо меня увидят, то изобьют, а может и убьют. Но после всего, через что я прошла в Аушвице, после того как убили моих родителей и младших братьев, единственное, что осталось во мне от прошлого, это мои представления о взаимопомощи и добрых делах. Помогать другому означало для меня оставаться человеком.

Я определенно должна вернуться домой. Это не мой мир, мне в нем не место. Вряд ли я буду здесь счастлива, я — дитя двадцать первого века. Автомобили, стиральные машины, душ и туалет, интернет, даже телевидение — мне уже всего этого не хватает. А дальше будет только хуже.

Катрина — так меня зовут? Имя, так похожее на мое, не отзывалось в душе. Оно было чужим.

Возможно, однажды Катрина станет достаточно сильной, чтобы вернуть себе контроль над телом. Что тогда станет со мной? Я все еще буду существовать или просто-напросто исчезну?

До чего быстро летит время, когда жить осталось совсем мало.

Когда находишься в неволе, свобода представляется чем-то прекрасным. Кажется, если добьешься ее, все остальное наладится само собой. Но в реальности все иначе.

Магия развеивается, когда умирает тот, кто ее наложил. Но проклятия иногда остаются. Они больше, чем просто магия. Они — концентрация ненависти. Человека уже нет, а его злоба все еще существует. Она крайне живуча.

В июне 1605 года Лжедмитрий со своим войском вступил в Москву. Московское боярство признало его законным правителем и наследником престола. Почему? Причины были разные. Кто-то считал Лжедмитрия более приемлемым вариантом по сравнению с «убийцей» Годуновым и его наследниками, кому-то заткнули рот деньгами, кто-то прельстился тесными связями с Речью Посполитой.

События 30 сентября 1941 года — 20 апреля 1942 года вошли в историю как «Битва за Москву». В конце декабря советским армиям удалось не просто удержать оборону столицы, но и отбросить противника на разных участках на расстояние от 100 до 250 километров. Считается, что именно во время битвы за Москву Гитлер начал понимать, что план молниеносной войны, разработанный его военачальниками, терпит крах.

Но каким образом крепость перешла в руки Юрия Долгорукого? И почему, приглашая родственников и союзников на обед, он приглашает их «к себе в Москов», а не, например, «к Кучке в Москов» или «к Кучке в Кучков»? На этот счет есть несколько версий, одна другой интереснее и «детективнее».