Ведь всем известно, что несчастьем можно заразиться, и никто не желает к нему приближаться.

Это и есть семья, она дает тебе кров и еду, а ты за это сидишь в ловушке с горсткой живых и горсткой покойников.

Мы ненавидим то, что напоминает нам о нас самих.

Всегда одно и то же: в этом доме нельзя доверять ничему, но прежде всего — шкафам и стенам. Комодам чуть больше, но и им нельзя.

Увы, в этом доме не наследуют ни денег, ни золотых колец, ни простыней с вышитыми вензелями их первого владельца; покойники тут оставляют после себя лишь кровати да обиды. Дурная кровь да место, где можно прилечь ночью, — вот и всё, что здесь получают в наследство.

У нас много традиций, например запирать друг друга в комнатах, но зато мы никогда не едим баранину, ведь ягнята ничего плохого нам не сделали, поэтому употреблять их мясо нам кажется неприличным.

– Ударил спереди. С размаха. Мне кажется, Старов даже не пытался защититься, – глядя на руки покойного, сказал Кауров. Рукава у ветровки чистые, не мятые, пальцы не сбитые. – Стоял как загипнотизированный. Даже руку под удар не подставил...

В доме сейчас тихий ужас: первый этаж в крови, на кухне меловые разводы, честно говоря, Кауров и не ожидал застать Баркову дома. Но в окнах второго этажа горел свет, значит, Баркова осталась дома, хотя и могла отправиться к матери.

Труп крупного, довольно молодого на вид мужчины он обнаружил на кухне, в проходе между мебельной стенкой и высоким столом с мойкой в нем и барными стульями вокруг. Со стороны трупа перевернуты два из трех стульев. Видно, покойник, падая, хватался за них.

Это ведь из-за Натарова Кауров попал в переплет. Владелец металлургического комбината подозревался в убийстве своей любовницы, вину на себя взял его водитель, дело закрыли, но Кауров не успокоился.

Умирая, девушка шарила руками, размазала кровь по лицу, испачкала воротник светлой своей курточки, пальцами провела и по ногам. Куртка легкая, болоньевая, застегнута на молнию снизу до верху. Юбка шерстяная, серая в клетку, достаточно теплая для майской прохлады. Но колготок нет.

Родион Кауров смотрел на труп глазами профессионала, он следователь, убийство для него рутинное дело, и все равно ему не по себе. Он уже насчитал четыре колото-резаные раны в районе правого подреберья. Били в печень, со знанием дела, возможно, провернув нож во время нанесения последнего удара.

Есть последний предел, после которого не выдерживает никто, — двадцать восьмая минута. Именно в этот момент Израиль как бы невзначай кладет на стол вещицу, косвенным образом связанную с преступлением. На этот раз это фотография женщины.

Дело закрыто, поэтому преследовать женщину он не имел права. Просто ждал. Возможно, что-то произойдет, а возможно — не произойдет ничего. Только что он видел, как она раздвигала шторы. День начался.

«Возможно, она захочет меня убить», — вдруг подумал Александр Иванович. Хотя с чего он вообще взял, что Алиса на такое способна? У нее кто-то умер, и за ней следит полицейский, но это еще ничего не доказывает.

Но что удивительно — ничего в нем не говорило о покое. Взгляд, руки, все тело как будто дрожали. Еще бы, его же обвинили в жестоком домашнем насилии. Позже выяснилось, что он какое-то время наблюдается у психиатра.

Он заговорил с ней, но женщина ничего не ответила. Потом он понял, что она его не слышит. А ему и в голову не приходило, что глухие от рождения люди могут выглядеть как и остальные!

Если собрать всех убийц и воров, существовавших со времен Адама, то сколько хлебов понадобится, чтобы накормить их — Каина и прочих?

Смерть человека длится столько же лет, сколько и его жизнь, а может быть, и гораздо дольше...

Человеческая жизнь — странная гонка: цель не в конце пути, а где-то посередине, и ты бежишь, бежишь, может быть, давно уже мимо пробежал, да сам того не знаешь, не заметил, когда это произошло. Так никогда и не узнаешь. Поэтому бежишь дальше.

Любовь бывает разных видов. Одну можно подцепить только вилкой, другую едят руками, как устриц, иную следует резать ножом, чтобы не удушила тебя, а бывает и такая жидкая, что без ложки не обойтись.

Я чувствую себя средой. Всегда я опаздываю, всегда прихожу после вторника.

У будущего есть одно большое достоинство: оно всегда выглядит в реальности не так, как себе его представляешь.

Любовь подобна птице в клетке: если её не кормить каждый день, она погибнет.

На дворе стоял мрак, такой густой, что сунь в него палец, останешься без пальца

Лечение нашей больной любви, которая каждое утро стареет на год. Так как любовь нельзя вылечить ни в поликлинике, ни в операционной, тем более в условиях войны, я обратилась к опыты целителей

Однажды утром я проснулась от чувства того, что стала внучкой своей души

Нужно вовремя открыть свое прошлое, ведь у него тоже есть свой срок годности и он может истечь...

Сколько бы миров ни существовало, вечно только одно - радость...

Она все чаще мечтала о мужчине, именем которого можно было бы умываться каждое утро

Вчера Джина взяла на себя приготовление пирогов «Черный дрозд». Я должна была догадаться, что у нее ничего не выйдет. Ведь это работа Хранительницы, то есть моя, поскольку бабушка умерла, и теперь я последняя из рода Кэллоу

Долг Хранительниц на земле – заботиться о деревьях и собирать их любовь, которая соединяет наш мир с загробным. Хранительницы вкладывают ее в пирог и дарят скорбящим, потерявшим близких.

В день бабушкиных похорон на кладбище через весь город устремилась стая черных дроздов. У нескольких туристов едва не началась истерика. Местным пришлось уверять, что дрозды не станут нападать на людей, как в фильме «Птицы» Альфреда Хичкока...

Эта девушка была его убежищем, воплощением его страсти, его сердцем.

Мы становимся лучше, когда мы вместе. Каждая секунда, каждая минута делает нас обоих еще лучше. Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?

Она была очень зла, когда я вышел на пекло, чтобы спасти ее, интересно, как бы она разозлилась, узнай всю правду.

Что я сжег бы дотла весь мир, если бы пришлось.

Живи, пока можешь, потому что завтра мы столкнемся с непроглядной тьмой, из которой никто из нас, возможно, не вернется.

Мое сердце принадлежит тебе до конца моих дней, когда бы ни наступил этот конец.

Мне удалось спрятать горе подальше, в долгий ящик на задворках сознания, чтобы вернуться к нему, в том случае, когда мы отомстим за него и победим в этой войне. Тогда, и только тогда, я найду время, чтобы должным образом оплакать его.

Куда ты, туда и я, мой звездный свет. Во тьму или на свет,я последую за тобой.

Чтобы справиться с вызовом прошлого, надо жить в настоящем. Вот почему необходимо заниматься творчеством!

Размещаю камни рядом друг с другом таким образом, чтобы каждая жилка кварца в каждом камне соединялась со следующей одной непрерывной линией. Линия скручивается и вьется, ловит свет. Я обвожу кварцевую полосу пальцем. Это не веревка, за которую можно держаться, а один яркий стежок, скрепляющий кусочки. Фрагменты прошлого, удерживаемые настоящим, связанные одной сверкающей нитью.

Превращение одного в другое обычным дыханием. Действие, которое можно назвать греховным, если бы я рассказала, какой оно приносит восторг, как танцует сердце, совсем как языки пламени, превращающие песок в стекло.

– Когда рисуешь, отрешаешься от всех мыслей, – однажды сказал Рафаэль. – А для меня смешивать краски, особенно с белой, словно родиться заново, – ответил Мариотто. Не хочу думать. Хочу родиться заново.

Требовательный подход Мариотто к краскам показал мне глубокую природу цвета и то, какие чувства должен вызывать каждый оттенок… А белый вообще стал его навязчивой идеей. Цвет, который выражает как прозрачность, так и запредельность. Цвет, предопределяющий красоту всех остальных. Цвет, который, как я уже знала от Лючии, с самого начала определяет успех картины.

Как сложна и обманчива эта история золотой нити, ее мерцающая красота, подмигивающий глаз, устремленный в прошлое.

Сейчас. Еще секунда. И в этот момент он слышит: - Не двигаться! В растерянности он оборачивается и видит человека, который направляет на него дуло пистолета.

Она лежит на спине. Ее грудь равномерно поднимается и опускается. Полюбоваться ею он сможет потом. А сейчас он осторожно поднимает руки, от которых не осталось ничего человеческого, потому что они в перчатках, да и он сам со стороны, наверное, не похож на человека, потому что движет им нечто большее.

Из-за того, что музыка играла громко, самого приветствия он не слышал: только видел, как шевельнулись ее губы, и как вслед за ними заиграли искорки в ее глазах, и все вокруг них сузилось до крошечного круга, в котором остались только они: мудрец-спаситель и она: глупая девица, которая жизнь проводит свою в пустоте.