Мы ненавидим то, что напоминает нам о нас самих.

Всегда одно и то же: в этом доме нельзя доверять ничему, но прежде всего — шкафам и стенам. Комодам чуть больше, но и им нельзя.

Увы, в этом доме не наследуют ни денег, ни золотых колец, ни простыней с вышитыми вензелями их первого владельца; покойники тут оставляют после себя лишь кровати да обиды. Дурная кровь да место, где можно прилечь ночью, — вот и всё, что здесь получают в наследство.

У нас много традиций, например запирать друг друга в комнатах, но зато мы никогда не едим баранину, ведь ягнята ничего плохого нам не сделали, поэтому употреблять их мясо нам кажется неприличным.

– Ударил спереди. С размаха. Мне кажется, Старов даже не пытался защититься, – глядя на руки покойного, сказал Кауров. Рукава у ветровки чистые, не мятые, пальцы не сбитые. – Стоял как загипнотизированный. Даже руку под удар не подставил...

В доме сейчас тихий ужас: первый этаж в крови, на кухне меловые разводы, честно говоря, Кауров и не ожидал застать Баркову дома. Но в окнах второго этажа горел свет, значит, Баркова осталась дома, хотя и могла отправиться к матери.

Труп крупного, довольно молодого на вид мужчины он обнаружил на кухне, в проходе между мебельной стенкой и высоким столом с мойкой в нем и барными стульями вокруг. Со стороны трупа перевернуты два из трех стульев. Видно, покойник, падая, хватался за них.

Это ведь из-за Натарова Кауров попал в переплет. Владелец металлургического комбината подозревался в убийстве своей любовницы, вину на себя взял его водитель, дело закрыли, но Кауров не успокоился.

Умирая, девушка шарила руками, размазала кровь по лицу, испачкала воротник светлой своей курточки, пальцами провела и по ногам. Куртка легкая, болоньевая, застегнута на молнию снизу до верху. Юбка шерстяная, серая в клетку, достаточно теплая для майской прохлады. Но колготок нет.

Родион Кауров смотрел на труп глазами профессионала, он следователь, убийство для него рутинное дело, и все равно ему не по себе. Он уже насчитал четыре колото-резаные раны в районе правого подреберья. Били в печень, со знанием дела, возможно, провернув нож во время нанесения последнего удара.

— У меня мало времени. Но раз Богдана знает, где ты живешь, ты в опасности. Насыпь в карманы соли. Ягоды рябины защитят тебя от чар. А еще они не терпят холодное железо. И они не умеют лгать. Мы, — поправляю я. — Мы не умеем лгать.

Моей главной уязвимостью всегда было желание быть любимой. Это огромная брешь, зияющая в моей душе, и чем сильнее я стремлюсь закрыть ее, тем легче меня обмануть.

Когда я смотрю на тебя, то вижу существо, в котором столько изъянов, что гуманнее было бы положить конец его страданиям. Лучше умереть, дитя, чем жить так, как живешь ты.

— Моя сестра думает, что только она может принимать яды, но я и есть яд, — шепчет он сам себе. Его глаза полуприкрыты. — Яд течет в моей крови. Я отравляю все, к чему прикасаюсь.

Когда мы смотрим друг другу в глаза, воздух между нами рассекает страсть — острая, как клинок.

Думать, что я нравлюсь Оуку, так же глупо, как и предполагать, что солнце может полюбить грозу, однако я отчаянно желаю этого.

Как только они отходят достаточно далеко, Мэри Пэт перестает сдерживаться. Будто комок желчи, у нее из горла вырывается всхлип. Она смотрит на деньги, и купюры покрываются влажными разводами от льющихся у нее из глаз слез. Она понимает, что Джулз больше нет. Ее дочь мертва.

Мэри Пэт молча кивает. – Это значит «да, хорошо»? – Нет, это значит, что я просто кивнула. – В смысле «ладно, я подумаю»? – В смысле «вы сказали, я услышала».

Мэри Пэт смотрит на Койна с благодарностью. Негласное правило их района: не знаешь женщину – не ругайся при ней, даже если она сама матерится, как пьяный дальнобойщик. Это невежливо.

Рам смотрит в бокал. – Ну а я чё сказал-то? – Это твоя окончательная версия? – Да, окончательная. И что вы… Точным ударом с правой Мэри Пэт ломает Раму нос. Хруст, будто кто-то разбил «пирамиду», слышит весь бар. Парень взвизгивает, как девчонка, и прикрывается ладонью. Мэри Пэт снова бьет по тому же месту, пробивая неумелую защиту. Следующий удар – теперь с левой – приходится в глаз.

Она хлопает его по коленке. – Джорджи, если с моей дочкой что-то случилось и я узнаю, что без тебя не обошлось… – Я сказал: идите… – …Марти тебя не спасет. И никто не спасет. Джулз – мое сердце… Так что молись сегодня – на коленях молись, – чтобы мое сердце вернулось домой в целости и сохранности. Или я найду тебя и вырву твое прямо из груди.

– Почти все, кого мы встречаем, как собаки – есть верные, есть злые, есть дружелюбные. И все это, и хорошее, и плохое, идет от сердца. – И какая же собака этот Джордж Данбар? – А никакая. Он кот.

Есть последний предел, после которого не выдерживает никто, — двадцать восьмая минута. Именно в этот момент Израиль как бы невзначай кладет на стол вещицу, косвенным образом связанную с преступлением. На этот раз это фотография женщины.

Дело закрыто, поэтому преследовать женщину он не имел права. Просто ждал. Возможно, что-то произойдет, а возможно — не произойдет ничего. Только что он видел, как она раздвигала шторы. День начался.

«Возможно, она захочет меня убить», — вдруг подумал Александр Иванович. Хотя с чего он вообще взял, что Алиса на такое способна? У нее кто-то умер, и за ней следит полицейский, но это еще ничего не доказывает.

Но что удивительно — ничего в нем не говорило о покое. Взгляд, руки, все тело как будто дрожали. Еще бы, его же обвинили в жестоком домашнем насилии. Позже выяснилось, что он какое-то время наблюдается у психиатра.

Он заговорил с ней, но женщина ничего не ответила. Потом он понял, что она его не слышит. А ему и в голову не приходило, что глухие от рождения люди могут выглядеть как и остальные!

Если собрать всех убийц и воров, существовавших со времен Адама, то сколько хлебов понадобится, чтобы накормить их — Каина и прочих?

— Любовь, желание, вожделение… Они оставили меня. — Давайте я их верну?

Если любовь — это преступление, то мы преступники!

Я знаю, что ты обожаешь любовные романы, в которых нищенки выходят замуж за богатых господ, но это все фантазии! Попробуй побыть рядом с королем. Никогда не знаешь, когда твоя голова может отделиться от тела!

Его преследовало неизбывное одиночество. Он казался сильным и серьезным, а во взгляде его была заключена любовь к одной-единственной женщине.

Соран любила соединять людей, которые не могли быть вместе. Она хотела исполнять желания отчаявшихся влюбленных, пусть даже нарушая закон. Умение понимать и удовлетворять желания людей позволила Соран выжить и даже обогатиться.

В эпоху, когда свободная любовь под запретом, а брак являлся обязательным условием для романтических отношений, запрет имел огромные последствия.

На дворе стоял мрак, такой густой, что сунь в него палец, останешься без пальца

Лечение нашей больной любви, которая каждое утро стареет на год. Так как любовь нельзя вылечить ни в поликлинике, ни в операционной, тем более в условиях войны, я обратилась к опыты целителей

Однажды утром я проснулась от чувства того, что стала внучкой своей души

Нужно вовремя открыть свое прошлое, ведь у него тоже есть свой срок годности и он может истечь...

Сколько бы миров ни существовало, вечно только одно - радость...

Она все чаще мечтала о мужчине, именем которого можно было бы умываться каждое утро

Вчера Джина взяла на себя приготовление пирогов «Черный дрозд». Я должна была догадаться, что у нее ничего не выйдет. Ведь это работа Хранительницы, то есть моя, поскольку бабушка умерла, и теперь я последняя из рода Кэллоу

Долг Хранительниц на земле – заботиться о деревьях и собирать их любовь, которая соединяет наш мир с загробным. Хранительницы вкладывают ее в пирог и дарят скорбящим, потерявшим близких.

В день бабушкиных похорон на кладбище через весь город устремилась стая черных дроздов. У нескольких туристов едва не началась истерика. Местным пришлось уверять, что дрозды не станут нападать на людей, как в фильме «Птицы» Альфреда Хичкока...

Эта девушка была его убежищем, воплощением его страсти, его сердцем.

Мы становимся лучше, когда мы вместе. Каждая секунда, каждая минута делает нас обоих еще лучше. Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?

Не сердись. Просто жизнь — сумасшедшая штука, и никогда не знаешь, что будет дальше. Я лишь могу пообещать, что сегодня буду оберегать тебя. Это все, что у нас есть.

Что за жизнь была бы? Если бы можно было смотреть на нее все дни, которые мне отведены на этой планете. Когда я только познакомился с ней, она была безумно красива, но теперь, зная, кто она такая, я видел совсем иную красоту.

«Всегда будь дружелюбным, Раффиан. Никогда не знаешь, может, это сделает чей-то день лучше».

Я рано поняла, что если у тебя есть время, то ты можешь помочь кому-то другому. И я подумала, что в этом есть... сила.

Мое последнее дело. И оно должно быть громким. Таким громким, чтобы изменить жизни.