Все произошло так неожиданно и так слаженно, что никто ничего и понять не успел. Разумеется, кроме Федора. Все трое диверсантов и Гепп были схвачены, а вместе с ними, как и было договорено, был схвачен Федор.

Георгий поперхнулся недосказанным словом, и недоуменно уставился на Елизавету. И – увидел в ее руках пистолет. «Вальтер» это был или ТТ – для Георгия было неважно.

Не будет стали – не будет танков, самолетов и пушек. Не будет танков, самолетов и пушек – нечем будет стрелять по немецким солдатам. Нечем будет стрелять – немецкая армия одержит скорую победу.

Или пуля от Вилли, сказала, или застенки НКВД. Так что пока Георгию никак нельзя покушаться на жизнь Елизаветы. Нужно быть благоразумным и осторожным или, по крайней мере, выглядеть таковым.

Они вышли из ресторана. Георгий поддерживал Веронику под локоть. Она слегка пошатывалась. На улице Георгий невольно осмотрелся по сторонам. Ему отчего-то почудилось, что за ним и Вероникой кто-то наблюдает.

– А я и не собираюсь стрелять, – спокойным, даже веселым голосом произнес Серьга и нажал на спусковой крючок. Короткая автоматная очередь отшвырнула Петлю к другому краю ямы.

У кошары раздались крики, оттуда звонко щелкнули несколько винтовочных выстрелов. Серьга еще раз полоснул длинной очередью наугад, Жених сделал то же самое. А вот Петля не выстрелил: ни очередью, ни даже одиночным.

Взрывы, хотя диверсанты их и ожидали, прозвучали неожиданно. Первый, второй, третий. Чуть погодя, ахнули еще два взрыва. У кошары замельтешили чьи-то тени. – Стреляй! – скомандовал Серьга и первым дал очередь.

Диверсанты – расходный материал. Смертники. А, значит, никто и доискиваться, в случае чего, не будет отчего погиб диверсант Петля. Погиб и погиб. Как погибают все прочие диверсанты.

На приисках творилось горе горькое. Развороченные взрывами бурты и склад – это первое, что бросилось в глаза смершевцам. А еще – люди, которые смотрели на Белкина и Эмиралиева, и в глазах этих людей читались страх и отчаяние.

Коменданту удалось успокоить женщин, и они рассказали, что минувшей ночью в селе произошло сразу два убийства. Зарезали двух женщин и подбросили угрожающие записки. Так, мол, и так, то же самое будет со всеми, кто добывает соль для Советской власти…

Шубин отбросил прилетевшую к нему гранату, она взорвалась уже у немцев. А вот Коржаков промедлил, не решаясь сделать то же самое, и когда он наконец схватил немецкую гранату, случилось страшное: граната взорвалась прямо в руке у бойца.

В блиндаже сидел рослый белобрысый немец. Увидев ворвавшихся разведчиков, он потянулся рукой к поясу, где висела кобура. Но Шубин не дал ему дотянуться – ударил немца ножом в грудь, и потом еще в шею.

Врагов было два десятка. Половину из них разведчики перебили, остальных обратили в бегство. Теперь перед ними был только лес, они бросились бежать, не успев установить направление.

Когда немец поравнялся с ними, Женя Пастухов выскочил из укрытия и хватанул его кулаком в висок. Немец свалился, как куль с мукой. Его оттащили за дом, связали, засунули в рот кляп.

- Он все врал! – воскликнул капитан Книппер, остановившись посреди поселка и схватившись за голову. – Он все время водил меня за нос! А я, как идиот, ходил с ним по поселку, рассказывал об организации нашей обороны…

Мотоцикл поравнялся с разведчиками, и тут его плавное движение было нарушено: наткнувшись на проволоку, машина подпрыгнула и перевернулась. Водитель полетел в одну сторону, офицер, сидевший в коляске, – в другую.

На столе в подсобке лежал, прижатый пустым стаканом, листок со списком имен, подписанный «Поминание», причем последние имена, перед которыми было проставлено «отр.», «млад.» были обведены особо и сбоку аккуратно было выведено: «Убиенных».

Колька, распахнув дверь, щелкнул выключателем, и, пока не опомнились, деловито ввязался в драку! Не скоро все опомнились, но как только малы́е негодяи ощутили на своих задах первые начальственные пинки, кто-то взвизгнул тонко: «Шуба!», и все бросились врассыпную.

Капитан, скользнув вдоль стены, дождался, пока из арки в зал пройдет эта фигура, и взял на мушку эту темную массу: – Ручки вверх попрошу.

Сам корпус замка, покрытый коростой и ржавчиной, выглядел так, как будто его лет сто не беспокоили. Но стоило присмотреться – и стало ясно, что вокруг того края дужки, что входит в корпус замка, идет колечком полоса более светлого металла. Стало быть, открывали. И не раз, и регулярно, и даже недавно.

Главное – не наследить, а за этим дело не станет, главное – тщательно распределить по топке жаркие угольки, аккуратно раздробить крупные частицы, перемешать кусочки, проследить за тем, чтобы ничего не выпало на всеобщее обозрение.

Потянулись страшные, сумеречные дни – он кричал на любой свет. Мать уже забыла, когда спала. Последнюю дорогую вещь – обручальное кольцо, – продала за копейки, пригласила некого местного чудо-доктора. Тот пришел, послушал, поправил очки, никаких надежд не дал. Ждите, мол, кризиса. Как должен был выглядеть этот кризис?

Утром Алексей проснулся от грохота взлетающих на форсаже истребителей. Он долго глядел в потолок и напрасно пытался вспомнить, как попал в свой номер – опустошенная бутылка виски и «полировка» его шампанским дали о себе знать в полной мере.

В течение двух часов Шевцову задавали перекрестные вопросы, по результатам ответа на которые импровизированная комиссия пришла к выводу, что пациенту правомочно поставить диагноз «Полная ретроградная амнезия».

В палате Алекс увидел молодого парня, спящего под капельницей, со следами недавних ссадин на лице и, несмотря на глубокий послеоперационный сон, остатками гримасы, свидетельствующей о перенесенной физической и, вполне возможно, душевной боли.

Отойдя во внешнюю сторону и продолжая напряженно осматривать переднюю полусферу, в следующее мгновение ощутил удар. С какой стороны он пришелся, Алексей не понял, но в том, что истребитель потерял управление, убедился мгновенно.

Впереди прямо по курсу Алексей увидел несколько десятков строений, за которыми возвышалась очередная горная гряда. И, хотя высота их не превышала шестьсот-восемьсот метров, возникло ощущение, что они с Абдаллой оказались в западне.

В ответ Надир хитро улыбнулся, погрозил, как бы в шутку, пальцем и удалился. Постепенно он ненавязчиво выяснил практически все о личной и семейной жизни Алексея, и сам много рассказывал о себе.

Паша смотрел на нее убийственно спокойно, словно не слыша ни одного ее слова. Он не знал, что она рыдала на улице, когда он бросил ее по телефону, он не знал, как важны для нее были эти первые в жизни отношения, как больно ей было от того, как он ее бросил. Для него не случилось ничего особенного, а для нее разрушилось все то, во что она так искренне верила.

Если пустить богу немного крови, люди быстро перестанут верить в него...

— Вы мне нравитесь, — вдруг выпалил он, и все его лицо мгновенно из злого красного стало мертвенно-бледным.

Даже самые честные глаза могут врать.

В толпе проще быть никем, скрыть свое нутро.

Все-таки была права Раневская: только мужчина может потерять голову от вида красивых женских ног. А Дан, как бы ни пытался строить из себя безликое и строгое начальство, все-таки был мужчиной.

Улица мне крайне понравилась с профессиональной точки зрения: на такой очень трудно поставить соглядатаев, при здешнем безлюдье и роскоши особняков любой шпик, как бы он ни маскировался, издали бросится в глаза. Так что явка устроена грамотно...

В эту пору я оказался единственным посетителем – точнее, единственным, кто пришел позавтракать без спиртного. За сдвинутыми столами разместилась та же компания – только уже не развеселая, а поголовно олицетворявшая собой вселенское уныние похмельного происхождения.

Он открыл обе невысоких двери в дальнем углу комнаты, показал, что за ними и кратко объяснил, как этим пользоваться. И ушел. Оставшись в одиночестве, я сел к столу, набил трубочку и стал разглядывать комнату – в таком номере-люкс мне еще не приходилось останавливаться.

Мне стало интересно, где это они с Грайтом ухитрились побывать, и я стал расспрашивать – как тот город выглядел, какие дома она запомнила, были ли там какие-то памятники. Она упомянула, что видела «такие экипажи без лошадей, которые звенят и ездят по железным полоскам» – но это не привязка, трамваи могут ездить где угодно.

Не прекословя, я направился туда, отпер кованую щеколду. В самом деле, сортир, только крайне благоустроенный: безукоризненная чистота, не полированные, но на совесть ошкуренные каким-то здешним наждаком темные доски.

С совершенно спокойным видом она положила ладонь на пресс-папье – и по горнице пропел странный долгий звук, словно тронули струну великанской гитары. И за спиной у меня раздался переливчатый, мелодичный аккорд, словно бы в ответ – но таким звукам неоткуда взяться в простой деревенской хате, и непонятно, что может их издавать.

Дыхание смерти, видимо, рождает в человеке поэтичность.

Боль — единственное, что наполняет мой мир. И мне остается лишь ждать, пока не растворятся остатки моего сознания.

Наши жизни коротки и быстротечны, как фазы луны, но то, что за пределами Света Солнца, вечно. Вот почему людям необходимы святилища. Чтобы принести божественное туда, где мы можем к нему прикоснуться. Жизнь полна страданий. И нет ничего важнее, чем подарить людям место, наполненное надеждой, красотой и смыслом.

Мне всю жизнь твердили, что луна проклята. Поэтому использовать ее магию кажется… неправильным. Особенно после того, как вы сказали, что Солнце смывает ее.

Мы все живем в клетках, Катрин. И лишь те, кому повезет, смогут выбрать, в каких именно.

Мы отправлялись домой, вместе, и это казалось таким правильным.

Интимность боли, разделенной между нами, говорила громче слов, громче звенящей тишины, громче испуганных криков у здания школы.

Больше не было охотника на резвом автомобиле и стремительно убегающей жертвы, мы оба хотели одного и того же, мы оба признали, что наши одержимости сильней страхов, мы оба вот-вот взорвемся.

Знаешь, когда жизнь регулярно подкидывает тебе что-то в блестящей упаковке с красивым бантом, не торопись это открывать. Иногда внутри может оказаться сибирская язва или что похуже.