Я жила по инерции. То, что я чувствовала – это даже не боль, не усталость, не скука, это – забвение. Я хотела выйти из своего тела и оказаться в другом.

Я могла бы умереть прямо сейчас, и это было бы прекрасно.

Власть, которой он надо мной обладал, была на грани волшебства – заставляла не столько безропотно исполнять любое его желание, хотя и это тоже, сколько, стоя перед ним, ощущать себя полной дурой, непутёвой школьницей, бесполезной Пятницей.

<...> Обожание – вот что мне нужно.Болтать о любви может каждый дурак, а испытывать обожание, отдавать – для этого нужно мужество.

Алкоголь хотя бы на время давал ощущение покоя, смягчал тревожные мысли, отгонял настойчивое ощущение себя фальшивкой.

Но Маркс молчал у Дарвина в саду. Не шумел, как обычно. Не промолвил ни слова.

Хозяин с гостем стояли рядом, и тут, закачав деревья, поднялся ветер и застучала барабанная дробь падающих капель. Если бы не она, наверно, можно было бы услышать шорох бород.

— Еж? — спросил Маркс. — У нас под изгородью живет целое семейство, — ответил Дарвин. — Ежевечерне в это время они отправляются ужинать.

Она мастерски прячется. Телефон так и не включила, на улицу носа не показывает — будто знает, что я приеду. Но от меня так просто не отделаться, если только затеряться в толпе красоток. Поднимаю голову, глядя на тоскливо темнеющее небо. Сегодня я солидарен с его печалью — мне тоже не очень весело.

С мамой мы поговорили пару часов назад, брат ограничился «эсэмэской», Женя — мой местный ухажер — здесь, на расстоянии вытянутой руки, и звонить не станет, с остальными подругами мы уже поболтали и пожелали друг другу хорошего секса в Новом году, а больше никто не станет тревожить в канун праздника.

— Для нас стало неожиданностью, что у Мира есть супруга, — давит нервную улыбку Ольга. — Но, может, это и к лучшему, моему брату давно пора остепениться.

Радость топит. В груди тянет и заливает теплом. Мне будто пришивают крылья и пробивают светлый выход из мрачного тоннеля безысходности. И все это делает одна молодая женщина. Мир резко расширяется, пестрит красками, а после сужается до нее одной.

Я до последнего гадаю, как она согласилась на эту авантюру. Ксения не похожа на охотницу за деньгами. Возможно, как и все, мечтает о лучшей жизни, но в душу к ней я не лезу. Согласилась, и уже хорошо.

— А может, любовь? — подается вперед Ярослав. — Я слышал, она не спрашивает, когда явиться.

Я недавно пришла к мысли, что надо смотреть на мотивы поступков, а не только на сами поступки. Меня бесили ее неуместные советы и полное непонимание важности личного пространства, но она ведь не назло. Просто такой человек. Имеет она, в конце концов, право быть самой собой или нет?

– Понимаю, что должна быть взрослой, опираться на себя. Но ведь мне еще шестнадцать. Считаю, что вы обязаны быть родителями, раз уж родили меня. Я рада, что мама нашла себя, но вычеркивать при этом меня, игнорировать важные для меня моменты… Я считаю, что она неправа. И ты тоже неправ. Ты часто вел себя точно так же.

Отец говорил еще много важного, трогательного, полного большой любви – то, что так нужно было услышать Леле три года назад. Но из-за опоздания слова не стали менее ценными, менее целительными. Леле показалось, что кто-то внутри нее проткнул иголкой целлофановый пакет, наполненный водой, и через эту дыру стали медленно вытекать все страхи, которые мешали Леле спокойно и глубоко дышать.

– Таким, как мы, нужно держаться вместе. Не хочу казаться высокомерной снобкой, но это правда жизни. Есть те, кому повезло больше, а есть те, кому меньше. Последние злятся на весь мир, а первые идут семимильными шагами вперед.

Леля и сама не могла понять, как она, такая закрытая, вдруг призналась в очень личном переживании едва знакомой девушке. Но объяснялось все очень просто: избитый человек с большой радостью и благодарностью хватается за того, кто первый присаживается около него, дает попить воды, промывает раны и окутывает сочувствием.

Родители все делали мирно, по любви, как они говорили, но случалось Леле слышать и скандалы, которые заканчивались мамиными слезами и папиными хлопками дверью. И самое ужасное – Лелин мир так и не обрел ничего постоянного. Она до сих пор иногда спохватывалась и начинала прислушиваться: не трясется ли земля, вдруг планета наконец решила разрушиться следом за Лелиной семьей.

Клятва на словах даётся проще, ибо любой человеческий язык был создан во служение людским прихотям, в то время как кровь всегда будет иметь власть над волей и судьбой.

Любовь многих женщин легко пережить, но не ненависть…

– Всегда падает, никогда не разбивается, есть у всех и невозможно потерять? – прищурился рыжий лис. – Что это?

Есть вещи, которые будят воспоминания, как громкий гул, как бой о железную посудину и брань над ухом. Но ароматы работают иначе. Они ласково и бережно проходят по памяти, осторожно ступая по дорожкам, как бы они ни были завалены битыми осколками и липкой грязью.

Что вообще может голос разума против стука возбуждённого сердца?

Чем шторм громче, тем быстрее он проходит.

В воздухе стояли запахи застоявшегося пота, дезинфекции и страха, так и не рассеявшиеся за десятилетия, что лечебница была заброшена, – запахи такие сильные, что, казалось, они въелись в стены, словно грибок. Если сумасшествие и может пахнуть, то оно пахнет именно так. К запахам примешивалось чувство глубокого, черного, липкого отчаяния, которое окутывает душу и сжимает ее, пока не раздавит.

Тени в комнате колебались, и Фрэнсин чудились всякие ужасы: крючок на двери спальни казался опасно острым, одежда в открытом гардеробе висела, как содранная кожа, старое пятно от протечки на потолке стало похожим на грозно расползающийся синяк. Ощущение, что за ней кто-то следит, все усугублялось. Ее внимание то и дело возвращалось к старинному портрету, висящему напротив кровати.

– На следующее утро здравый смысл и логика взяли свое, и я попыталась объяснить произошедшее естественными причинами, в основном сливовой настойкой твоей мамы. Но тут я посмотрела в зеркало и увидела, что кожа у меня содрана словно теркой. И, признаюсь тебе, я была потрясена. – Она покачала головой. – Вот и весь сказ, моя дорогая.

Взгляд метался между теплым воздухом и холодным, ведущими невидимую схватку. Снова раздался ужасный пронзительный вопль. – Мы должны ей помочь! – Фрэнсин толкнула Мэдлин в вестибюль, затем повернулась, когда леденящий вопль последовал за ними и сюда. Не несколько секунд в холодном воздухе стал виден мужчина – с разинутым ртом и искаженным ненавистью лицом, – затем в него врезался теплый воздух.

Эта могила представляла собой всего лишь маленький бугорок без надгробия. Но каждое растение на нем вопило об ужасающей ненависти. Среди георгинов здесь торчал волкобой; Фрэнсин не было нужды видеть его цветы, чтобы знать, что они будут черными, как и подобный скелету розовый куст. Пижма и зверобой говорили о враждебности и злобе. Фрэнсин не сомневалась, что здесь также растут базилик и лобелия.

Ей редко случалось видеть в этих листьях что-то зловещее, и она не могла поверить, что кто-то может желать ей зла. Ведь она мало кому знакома. Но ей все же было не по себе, как будто изнутри царапало битое стекло. Так что когда царящее в доме безмолвие разорвал истошный крик, это стало для нее почти облегчением.

— Спустя столько времени я хочу попробовать жить и… — Любить, — закончила Олеся. — Разумно, учитывая твоего нового покровителя. Оплошать нельзя, иначе…

Не нужно ему было ни мести, ни богатств — ничего, кроме биения сердца в груди девичьей. Но остывало тело, покидала его душа.

Спасение явилось в странном обличии, еще более страшном и дивном, да только не думал о том упырь, когда из топи его вынимали. Случайно нашла Казимира Марья, и сжалось сердце ее при виде покрытого ожогами упыря.

— Мы не знаем, что готовит нам судьба, Кир. Мы просто идем по уготованному нам пути, а Морана смотрит и следит, чтобы все прошло, как надо. И если ее нити сплелись в такой узел, значит, распутывать будем все вместе.

Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло, тело словно совсем перестало слушаться. Реальность стремительно ускользала из-под ног. Каждый вздох обжигал, голова кружилась.

Я избежал смерти в младенчестве, и это стало первым чудом в моей жизни, и одним из многих раз, когда я был на волосок от гибели...

На моей родине семья сокровенна и нерушима, а к старшим ее членам относятся с наибольшим почтением.

Мы все хотели попасть в Рай, на Землю Обетованную. Вначале нас было 46, спаслось — всего шестеро.

Я не знала почему, но от его взгляда у меня быстрее заколотилось сердце. Меня не волновало, был он рядом или нет. Пусть хоть со скалы спрыгивает, и я не пущу не слезинки.

Я должна была радоваться его уходу. Но вместо этого почувствовала себя опустошенной.

Как, по его мнению, я могу спасти его от проклятия? Я даже не смогла защитить себя от архаичных требований отца. К тому же у меня не было ни магии, ни денег, ни влияния в обществе.

Кейлин так отчаянно желала найти любовь, что искала ее буквально везде. Но я знала, что в любви смысла нет.

Никто никогда не указывал мужчине, когда ему пора женится. Статус холостяка не вызывал общественного неодобрения. И даже больше: к такому мужчине относились с уважением и почетом.

Стараясь не шуметь, Зверев подкрался к комнате и достал из кармана пистолет Слушая, как Русак расчехляет ружьё, Зверев выжидал. Русак тоже чего-то ждал и практически не подавал признаков жизни.

– Обглоданный скелет! Скелет да обрывки мяса от Стёпки остались. А рядом следы кабаньи. Стадо там целое прошло. Тогда в сорок пятом за пять лет войны, когда почти все местные охотники на фронтах кровь проливали, зверья разного расплодилось, а кабанов уж было…

Когда Валька была уже у самых деревьев, сидевший в коляске грузный солдат нажал на гашетку. Пулемёт застрекотал. Прежде чем Валька упала, она успела обхватить руками берёзу. Тут прозвучала вторая очередь, и несчастная женщина бездыханной упала в траву.

– «Фердинанд» это! – подключился к разговору Муравьёв, надевая каску. – Похоже, ошибся ты, Михаил Андреевич, не самое тихое место нам досталось. Нашли фрицы лазейку в местных болотах, не сработала наша разведка. Чувствую плохо дело, если они всем скопом наваляться и через нас пойдут.

Зверев тут же отметил, что грусть в голосе Пчёлкина при упоминании о погибшем односельчанине особо не просматривается. Ему определённо не нравился этот сельский милиционер, но Павел Васильевич старался этого не демонстрировать.