Не обращай на него внимания, говорит она. Он не представляет опасности, если только ты не собираешься в него влюбиться — вот тогда и правда будет страшно.

Вглядываюсь в пропасть с высоты нашего орлиного гнезда и думаю, станет ли этот день для меня последним?

Лотта дает Брену пощечину: она тоже худая и костлявая, без волос, но не такая истощенная, как Элиза, в ней еще теплится огонь. Брен пытается отдать ей кого-нибудь из солдатиков — вот самый лучший, бери, какого захочешь. Ты должен был нас спасти, говорит она.

Если она уйдет, то и я тоже! Без настоящей мамы не будет Маленькой мамы, мы единое целое — умрет одна, значит, обе должны умереть.

Влюбиться — это так легко. Легко любить кого-то, когда все идет как по маслу. Самое трудное — это устоять на своих ногах, когда наступает черная полоса.

— Что, если звезды упадут, Джуд? — Для тебя я подниму их обратно на небо.

Единственный способ перестать о ней думать — это притвориться, что ее для меня просто не существует.

— Ты поступила именно так, как я того и хотел — нашла настоящее счастье без меня.

Джуд привез в наш дом чудовищный ад, а я и понятия не имею, как с этим справиться. Несмотря на это, я готова оставаться рядом с ним и помогать до последнего вздоха.

Бывают такие раны, которые не оставляют после себя видимых шрамов на теле, но их не по силам вылечить ни одному врачу.

Шубин чувствовал, как у него из-под ног уходит земля. В тот момент, когда он раздобыл важнейшую информацию, когда их операция, можно сказать, успешно завершилась – в этот момент они потерпели фиаско! Что же теперь делать?

Карл Руэ пытался двинуться дальше по улице Гинденбурга, и уже успел уйти метров на пятнадцать. С этого расстояния Шубин произвел еще два выстрела. Одна пуля попала в грудь связиста, другая – в голову. Ефрейтор рухнул на землю. Для него все было кончено, как и для двоих патрульных.

В этот момент ефрейтор Руэ внезапно обернулся – то ли услышал топот ног бегущего, то ли что-то почувствовал. Их глаза встретились. Шубин вскинул верный «ТТ» и выстрелил.

- Ко мне, на помощь! Тут русские! Внимание, тут русские! Он кричал так, что, наверно, на вокзале было слышно. Было ясно: продолжать схватку не имеет никакого смысла.

На первом же перекрестке он повернул направо и поехал назад – в ту сторону, откуда они прибыли. Но на главную улицу он выезжать не стал – так и ехал по окраинным улочкам. Тут они тряслись по ухабам, зато никто не всматривался в окна машины, не интересовался, кому раньше она принадлежала.

С этими словами разведчик выставил перед собой пистолет и выстрелил в грудь немца. В ту же секунду Мельник распахнул дверь переднего пассажирского сиденья и выстрелил в водителя. Оба немца были убиты наповал.

В свете фар мелькнула рука с гранатой, коротко стриженная круглая голова и крепкие плечи Ильчука. Полыхнул взрыв гранаты, потом еще и еще. Удары слились в одну огненную стену, откуда во все стороны летели осколки, полыхало пламя!

Шубин выхватил пистолет и выстрелил водителю прямо в голову, тот рухнул на сиденье, заливая кабину кровью. На звук выстрела молодой ефрейтор обернулся, его рука взлетела к автомату, что висел на груди. Шубин наставил на него пистолет. Выстрел и осечка!

Шубин кивнул, но не стал объяснять, что надевает германскую форму для дела, а не ради красоты. Ему было нужно, чтобы его приняли за офицера немецкой армии, поэтому каждая деталь важна – ремень, сапоги. Даже прическа или небольшой акцент могли его выдать.

Они уже подтащили тела немцев к обрыву, как раздались голоса и выстрелы в воздух – рядом с пунктом охраны поднялась тревога, от деревни к берегу шла цепочка из автоматчиков под руководством дежурного офицера.

Василий Ощепков, вдруг крутанулся через голову тугим клубком, ударил ногами по коленям немецкого солдата. Тот охнул, грохнулся на спину, выронив автомат, отчего все пули ушли в небо. Еще один удар сапога заткнул рот упавшего грязью и землей.

Капитан Шубин только занес руку, чтобы остановить вспыхнувшую стычку, как сержант неуловимым молниеносным движением завернул руку взрывнику. Тот взвыл от боли, развернувшись вдруг на сто восемьдесят градусов, да так что рука его оказалась заломлена за спину.

Солдаты стояли в полный рост – вести огонь лежа не было никакого смысла, пространство было открытым, и укрыться было негде. По той же причине не ложились и каратели. Это был странный бой, это был бой вопреки всем разумным правилам.

Откуда-то сбоку вышел майор Литке. Он остановился неподалеку от солдат, отдал им команду и поднял руку. Затем что-то отрывисто крикнул и резко опустил руку. И тотчас же грянули автоматные очереди. Но ни одна из пуль не зацепила Старикова, все просвистели выше, ударились о стену и с визгом срикошетили в разные стороны.

Сейчас для Колхоза было главным и самым важным в жизни – убить того немецкого солдата, на которого он бросился. В каком-то невероятном прыжке он его настиг, сбил с ног, навалился на него, обеими руками схватил его за горло, изо всех сил сжал пальцы...

И только когда Воробей приблизился к полицаям вплотную, кто-то из них ухватил его за шиворот и уволок за штабель из мешков, набитых песком. Какое-то время Старикову и Лысухину ничего видно не было. Но вскоре из-за мешков во весь рост поднялся Воробей и призывно замахал руками.

Стариков, стараясь не потревожить застоявшуюся на дне канавы воду, пополз к Лысухину и Воробью. И когда он приблизился почти вплотную, Лысухин нанес неожиданный резкий удар по голове Старикова. Стариков охнул, и обмяк.

Неожиданным резким рывком он приблизился к Воробью, и таким же резким рывком выдернул у него из рук автомат. – А-а... – растерянно произнес Воробей, ничего не ожидавший такого выпада. – Цыть! – свистящим шепотом произнес Лысухин, и приставил к горлу Воробья нож.

«Некоторые вещи прекрасны независимо от того, понимаешь ты их или нет».

«Когда ко мне прикасаешься ты, это не только приятно, это еще кое-что значит. И это мощно».

«Ты так нужна мне. Даже когда дела вправду плохи. В особенности, когда они так плохи».

«Он убрал мне волосы с лица, и в этом жесте было столько нежности, что у меня глаза наполнились слезами».

Я поняла, что он очень любит чудеса и созданий нашего мира, и дело вовсе не в его эго, не в превосходстве, а в том, чтобы нести ответственность за тех, кто этого сделать не может. За тех, чьи голоса слишком тихи.

Точно неистовый Рагом, бог-воитель, он ворвался в мою жизнь, захватил ее и по кусочкам разрушил.

Даже если любовь подобна блеснувшей падающей звезде, она стоит того, чтобы открыть ей свое сердце.

Не бойся любви, не бойся любить. Я знаю, на это нужно мужество, потому что любовь может многое тебе дать или многое забрать, но оно того стоит.

Без обид, но твоя близость совсем не похожа на согревающее пламя очага, у которого можно доверительно расслабиться и закрыть глаза. Это скорее открытое пламя, неконтролируемое, всепожирающее и всепоглощающее.

Что мне делать без этой ярости, без моего разочарования в Арезе? Что с того, что я его теперь понимаю?

Пока Зак находился рядом, смотря со мной все предстоящие матчи, счет вообще не имел значения. Потому что находясь в его объятиях, я всегда побеждала. И это была самая сладкая победа из всех.

Любовь — скользкая, извилистая, опасная дорога, и никто ее не контролирует. Неважно, на чем ты ездишь, насколько осторожно маневрируешь, кому доверяешь сидеть рядом или садиться за руль, когда устаешь. Единственный способ оставаться в безопасности — держаться подальше от дороги. И я вновь поступлю так.

В детстве дедушка научил меня, что нет смысла зацикливаться на прошлом, потому что мы не в силах его изменить, как бы мы того не желали. Оставалось лишь спросить себя, о чем мы сожалеем, что любили, и чему научились. А после продолжить жить дальше.

Я забочусь о тебе, и хочу, чтобы ты добилась успеха, хочу проводить с тобой все время. Хочу познакомить тебя со всеми, кого люблю, потому что хочу, чтобы они узнали, какая ты удивительная. Я хочу смотреть с тобой футбол, водить тебя на ужины в модные рестораны и создавать воспоминания, которые я никогда не забуду, даже если в итоге из этого ничего не получится.

Она походила на кубик Рубика в руке слепого — его невозможно было собрать. И все же я оказался этим слепцом, решившим попробовать.

Наше прошлое странным образом становится частью того, кто мы есть в будущем, и думаю, так и должно быть. Без шрамов, без боли мы не смогли бы ценить времена, когда все волшебно, дни, когда жизнь — абсолютное блаженство.

Ты сама должна быть счастлива, потому что никто другой не сделает это за тебя.

Иногда мы больше боимся хороших вещей в жизни, чем плохих. Нам кажется, что мы их не заслуживаем, или что они не настоящие, что они быстро и легко исчезнут, а мы останемся в руинах.

Я никогда не была чьей-то — только твоей. И я никогда не захочу, чтобы это изменилось...

Ты просил меня лишь об одном дне, но этот день так никогда и не наступил...

Он знал меня хорошо — слишком хорошо — и, возможно, это всегда было моим недостатком. Никто не знал меня так, как Джейми. Никто и никогда не узнает...

Король Тумана был бы рад разорвать мир на части. Его народ был ему очень дорог. Короля Оберона же не волновало ничего, кроме власти. Король Тумана напоминал человека, который любит. Человека, который и без того многое потерял. Человека, чья душа была разбита вдребезги.