Я никогда не стану похожа на мать. Я не полюблю, пока не стану любима, любима как никто другой. Я вообще никем не стану, если не смогу стать первой. Я не стану, подобно матери, молча сидеть и попусту тратить время, пока жизнь проходит мимо. Я твердо намеревалась быть услышанной, стремилась к тому, чтобы со мной считались.

— Мне говорили, при рождении тебе дали имя Пэк-хён. Так обычно называют мальчиков. — Мама была так сильно огорчена тем, что у нее родилась девочка, что дала мне имя, заготовленное для сына.

Она мастерски прячется. Телефон так и не включила, на улицу носа не показывает — будто знает, что я приеду. Но от меня так просто не отделаться, если только затеряться в толпе красоток. Поднимаю голову, глядя на тоскливо темнеющее небо. Сегодня я солидарен с его печалью — мне тоже не очень весело.

С мамой мы поговорили пару часов назад, брат ограничился «эсэмэской», Женя — мой местный ухажер — здесь, на расстоянии вытянутой руки, и звонить не станет, с остальными подругами мы уже поболтали и пожелали друг другу хорошего секса в Новом году, а больше никто не станет тревожить в канун праздника.

— Для нас стало неожиданностью, что у Мира есть супруга, — давит нервную улыбку Ольга. — Но, может, это и к лучшему, моему брату давно пора остепениться.

Радость топит. В груди тянет и заливает теплом. Мне будто пришивают крылья и пробивают светлый выход из мрачного тоннеля безысходности. И все это делает одна молодая женщина. Мир резко расширяется, пестрит красками, а после сужается до нее одной.

Я до последнего гадаю, как она согласилась на эту авантюру. Ксения не похожа на охотницу за деньгами. Возможно, как и все, мечтает о лучшей жизни, но в душу к ней я не лезу. Согласилась, и уже хорошо.

— А может, любовь? — подается вперед Ярослав. — Я слышал, она не спрашивает, когда явиться.

Я недавно пришла к мысли, что надо смотреть на мотивы поступков, а не только на сами поступки. Меня бесили ее неуместные советы и полное непонимание важности личного пространства, но она ведь не назло. Просто такой человек. Имеет она, в конце концов, право быть самой собой или нет?

– Понимаю, что должна быть взрослой, опираться на себя. Но ведь мне еще шестнадцать. Считаю, что вы обязаны быть родителями, раз уж родили меня. Я рада, что мама нашла себя, но вычеркивать при этом меня, игнорировать важные для меня моменты… Я считаю, что она неправа. И ты тоже неправ. Ты часто вел себя точно так же.

Отец говорил еще много важного, трогательного, полного большой любви – то, что так нужно было услышать Леле три года назад. Но из-за опоздания слова не стали менее ценными, менее целительными. Леле показалось, что кто-то внутри нее проткнул иголкой целлофановый пакет, наполненный водой, и через эту дыру стали медленно вытекать все страхи, которые мешали Леле спокойно и глубоко дышать.

– Таким, как мы, нужно держаться вместе. Не хочу казаться высокомерной снобкой, но это правда жизни. Есть те, кому повезло больше, а есть те, кому меньше. Последние злятся на весь мир, а первые идут семимильными шагами вперед.

Леля и сама не могла понять, как она, такая закрытая, вдруг призналась в очень личном переживании едва знакомой девушке. Но объяснялось все очень просто: избитый человек с большой радостью и благодарностью хватается за того, кто первый присаживается около него, дает попить воды, промывает раны и окутывает сочувствием.

Родители все делали мирно, по любви, как они говорили, но случалось Леле слышать и скандалы, которые заканчивались мамиными слезами и папиными хлопками дверью. И самое ужасное – Лелин мир так и не обрел ничего постоянного. Она до сих пор иногда спохватывалась и начинала прислушиваться: не трясется ли земля, вдруг планета наконец решила разрушиться следом за Лелиной семьей.

Клятва на словах даётся проще, ибо любой человеческий язык был создан во служение людским прихотям, в то время как кровь всегда будет иметь власть над волей и судьбой.

Любовь многих женщин легко пережить, но не ненависть…

– Всегда падает, никогда не разбивается, есть у всех и невозможно потерять? – прищурился рыжий лис. – Что это?

Есть вещи, которые будят воспоминания, как громкий гул, как бой о железную посудину и брань над ухом. Но ароматы работают иначе. Они ласково и бережно проходят по памяти, осторожно ступая по дорожкам, как бы они ни были завалены битыми осколками и липкой грязью.

Что вообще может голос разума против стука возбуждённого сердца?

Чем шторм громче, тем быстрее он проходит.

В воздухе стояли запахи застоявшегося пота, дезинфекции и страха, так и не рассеявшиеся за десятилетия, что лечебница была заброшена, – запахи такие сильные, что, казалось, они въелись в стены, словно грибок. Если сумасшествие и может пахнуть, то оно пахнет именно так. К запахам примешивалось чувство глубокого, черного, липкого отчаяния, которое окутывает душу и сжимает ее, пока не раздавит.

Тени в комнате колебались, и Фрэнсин чудились всякие ужасы: крючок на двери спальни казался опасно острым, одежда в открытом гардеробе висела, как содранная кожа, старое пятно от протечки на потолке стало похожим на грозно расползающийся синяк. Ощущение, что за ней кто-то следит, все усугублялось. Ее внимание то и дело возвращалось к старинному портрету, висящему напротив кровати.

– На следующее утро здравый смысл и логика взяли свое, и я попыталась объяснить произошедшее естественными причинами, в основном сливовой настойкой твоей мамы. Но тут я посмотрела в зеркало и увидела, что кожа у меня содрана словно теркой. И, признаюсь тебе, я была потрясена. – Она покачала головой. – Вот и весь сказ, моя дорогая.

Взгляд метался между теплым воздухом и холодным, ведущими невидимую схватку. Снова раздался ужасный пронзительный вопль. – Мы должны ей помочь! – Фрэнсин толкнула Мэдлин в вестибюль, затем повернулась, когда леденящий вопль последовал за ними и сюда. Не несколько секунд в холодном воздухе стал виден мужчина – с разинутым ртом и искаженным ненавистью лицом, – затем в него врезался теплый воздух.

Эта могила представляла собой всего лишь маленький бугорок без надгробия. Но каждое растение на нем вопило об ужасающей ненависти. Среди георгинов здесь торчал волкобой; Фрэнсин не было нужды видеть его цветы, чтобы знать, что они будут черными, как и подобный скелету розовый куст. Пижма и зверобой говорили о враждебности и злобе. Фрэнсин не сомневалась, что здесь также растут базилик и лобелия.

Ей редко случалось видеть в этих листьях что-то зловещее, и она не могла поверить, что кто-то может желать ей зла. Ведь она мало кому знакома. Но ей все же было не по себе, как будто изнутри царапало битое стекло. Так что когда царящее в доме безмолвие разорвал истошный крик, это стало для нее почти облегчением.

— Спустя столько времени я хочу попробовать жить и… — Любить, — закончила Олеся. — Разумно, учитывая твоего нового покровителя. Оплошать нельзя, иначе…

Не нужно ему было ни мести, ни богатств — ничего, кроме биения сердца в груди девичьей. Но остывало тело, покидала его душа.

Спасение явилось в странном обличии, еще более страшном и дивном, да только не думал о том упырь, когда из топи его вынимали. Случайно нашла Казимира Марья, и сжалось сердце ее при виде покрытого ожогами упыря.

— Мы не знаем, что готовит нам судьба, Кир. Мы просто идем по уготованному нам пути, а Морана смотрит и следит, чтобы все прошло, как надо. И если ее нити сплелись в такой узел, значит, распутывать будем все вместе.

Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло, тело словно совсем перестало слушаться. Реальность стремительно ускользала из-под ног. Каждый вздох обжигал, голова кружилась.

Я избежал смерти в младенчестве, и это стало первым чудом в моей жизни, и одним из многих раз, когда я был на волосок от гибели...

На моей родине семья сокровенна и нерушима, а к старшим ее членам относятся с наибольшим почтением.

Мы все хотели попасть в Рай, на Землю Обетованную. Вначале нас было 46, спаслось — всего шестеро.

Я не знала почему, но от его взгляда у меня быстрее заколотилось сердце. Меня не волновало, был он рядом или нет. Пусть хоть со скалы спрыгивает, и я не пущу не слезинки.

Я должна была радоваться его уходу. Но вместо этого почувствовала себя опустошенной.

Как, по его мнению, я могу спасти его от проклятия? Я даже не смогла защитить себя от архаичных требований отца. К тому же у меня не было ни магии, ни денег, ни влияния в обществе.

Кейлин так отчаянно желала найти любовь, что искала ее буквально везде. Но я знала, что в любви смысла нет.

Никто никогда не указывал мужчине, когда ему пора женится. Статус холостяка не вызывал общественного неодобрения. И даже больше: к такому мужчине относились с уважением и почетом.

Стараясь не шуметь, Зверев подкрался к комнате и достал из кармана пистолет Слушая, как Русак расчехляет ружьё, Зверев выжидал. Русак тоже чего-то ждал и практически не подавал признаков жизни.

– Обглоданный скелет! Скелет да обрывки мяса от Стёпки остались. А рядом следы кабаньи. Стадо там целое прошло. Тогда в сорок пятом за пять лет войны, когда почти все местные охотники на фронтах кровь проливали, зверья разного расплодилось, а кабанов уж было…

Когда Валька была уже у самых деревьев, сидевший в коляске грузный солдат нажал на гашетку. Пулемёт застрекотал. Прежде чем Валька упала, она успела обхватить руками берёзу. Тут прозвучала вторая очередь, и несчастная женщина бездыханной упала в траву.

– «Фердинанд» это! – подключился к разговору Муравьёв, надевая каску. – Похоже, ошибся ты, Михаил Андреевич, не самое тихое место нам досталось. Нашли фрицы лазейку в местных болотах, не сработала наша разведка. Чувствую плохо дело, если они всем скопом наваляться и через нас пойдут.

Зверев тут же отметил, что грусть в голосе Пчёлкина при упоминании о погибшем односельчанине особо не просматривается. Ему определённо не нравился этот сельский милиционер, но Павел Васильевич старался этого не демонстрировать.

Убитый был бледен, лицо исказила гримаса боли. Во всём остальном второй секретарь псковского горкома партии полностью походил на своё фото, которое было опубликовано в найденной Костиным газете. Чуть меньше сорока, правильные черты лица, тонкие тёмные усики, выгнутые дугой брови.

Если бы его безумие в конце концов не проявилось в его преступлениях, я мог бы вообще никогда его не заметить. Пока Шари не нашла его пьяным в его комнате, я не замечал его алкоголизма. Пока моя мать не обнаружила украденный манекен в его шкафу, я не считал его странным парнем, и уж точно не вором. До тех пор, пока его не арестовали за растление малолетних, я не подозревал, что он гомосексуален.

Именно в этот момент я действительно увидел весь характер безумия моего сына. Раскаяние было выше его сил, и он, вероятно, мог ощущать его только как эмоцию, испытываемую людьми в другой галактике. Его вечное «прости» было мумифицированным останком, артефактом, сохранившимся с того далекого времени, когда он все еще был способен чувствовать — или хотя бы имитировать, — нормальный диапазон эмоций.

— Мы расследуем убийство, мистер Дамер, — сказал он. — Убийство? — спросил я. Я внезапно понял, что вот-вот получу худшую новость, которую когда-либо может получить родитель: кто-то убил его ребенка. — Убийство?.. — повторил я. — Вы хотите сказать, что Джеффа... — Нет, не Джеффа, — ответил мужчина. Имя моего сына он выплюнул как какое-то грязное, мерзкое ему ругательство. — Ваш сын жив и здоров.

Я позволил себе поверить, что мой сын не собирался делать с пистолетом ничего противозаконного и что запахи, которые моя мать почуяла в подвале, исходили от останков мертвого енота. Я почему-то решил — и в этом самое большое мое заблуждение, — что есть какие-то «красные линии», которые ему не пересечь. Это были линии, отделявшие вред, который он причинял себе, от вреда, который он причинял другим.

Я никак не смог найти способа ни наказать, ни исправить Джеффа. Его лицо было сплошной стеной. Его глаза были пустыми. В то время я думал, что алкоголь пропитал его мозг, утопив то, что осталось от его личности. И все же всегда было ощущение, что в его голове происходит какой-то мыслительный процесс, до которого я почему-то не мог достучаться, как будто его разум был заперт в закрытой камере.