Как только я сажусь в машину, звонит телефон. – Дженна, – говорит Дейл, – я кое-что обнаружил в вагончике Ральфа. Вам необходимо это увидеть.

– Замок не взламывали. Сюда никто не входил. – Он вздыхает. – К сожалению, это, скорее всего, то непонятное, что здесь постоянно происходит. – Что вы имеете в виду? – Странные вещи. Говорят же о сверхъестественном, паранормальном… – Джей пожимает плечами, как бы давая понять, что сам не верит в это.

В этот момент я опять слышу хруст ветки под ногами. У меня перехватывает дыхание. Кто-то точно идет за мной. Я чувствую его присутствие и не оглядываюсь. Вместо этого бегу, скользя по грязи. Кто-то касается моего плеча, меня стараются схватить. Я кричу, ноги подгибаются. Острая боль в голове – и все чернеет перед глазами…

Наблюдаю за тем, как Ральф наливает воду в кружки, идет ко мне и садится напротив. Кажется, что он слишком крупный для этого помещения. Полосатая кошка потягивается и укладывается поудобнее. Я глажу ее по мягкой шерстке. Краем глаза вижу, как что-то проскакивает под столом и исчезает в спальне. Я взвизгиваю от неожиданности. – Там просто Тимми Вилли, – ухмыляется Ральф. – Это… мышь?

Они прошли к патио через огромную кухню. На улице по-прежнему царила липкая жара. Небо приобрело красивый золотисто-розовый оттенок. Стейс охватила дрожь. О чем говорили Деррек и Джон-Пол? Что произошло на Гоа? Она вдруг поняла: у этих двоих было общее прошлое, о котором никто ничего не знал…

– Тут крутится журналистка, разнюхивает что-то… Не забудь, о чем мы договорились. Хорошо? Никаких интервью. – Поскольку она не отвечает, Уэзли повторяет более резким тоном: – Я сказал, хорошо? Он сжимает ее руки еще крепче, и Оливия чувствует себя как животное, попавшее в ловушку. Подавив беспокойство и сомнения, она кивает: – Хорошо.

Наши губы яростно впились друг в друга. Словно столкнулись две звезды.

Я понятия не имела, что такое любовь, что с ней делать. Она меня пугала. А вдруг я неспособна отпустить себя, полностью довериться кому-либо и, таким образом, стать уязвимой?

Я падала в пропасть, особо не задумываясь, что происходит. Потому что чувствовала себя прекрасно.

Незаметно закладывались общие привычки. То с нами приключался совместный приступ хохота, то мы одновременно корчили одинаковые рожи. Скоро у нас появились шутки, понятные лишь двоим.

Мышцы горели, волосы выбились из-под шлема; я всеми порами кожи впитывала в себя солнце и морскую соль. Прыжки с тарзанки или парапланеризм не выдерживали никакого сравнения – все было вновь и совсем иначе. А может, сказывалось то, что Блейк рядом?

Под прозрачным бездонным сводом стало ясно – я лишь крошечное, ничего не значащее пятнышко во Вселенной. Исчезающе малая частица большого мира. Точка, одиноко бредущая по улицам городка в вечном поиске очередного удовольствия. Причем здесь нет ощущения, что меня заперли в клетке из стекла и бетона. Наоборот – кажется, я сейчас упаду в небо и присоединюсь к веренице танцующих звезд.

— Я хочу быть привязанным к тебе всеми возможными способами. Скажи мне, чего ты хочешь. Я стану твоим преданным слугой. — Хитрая улыбка коснулась его губ. — Я буду рад стать твоим собственным рабом любви.

— Ты чуть не умерла. Я не могу… — Еще одна волна дрожи прокатилась по его телу. — Я не могу потерять тебя.

Честно говоря, король не верил, что у нее хватит духу обмануть его, но женщины… хитрые создания. Предательство давалось им так же легко, как нашептывание сладких пустяков на ушко.

Во всех его мечтах они постоянно касались друг друга и целовались. Но это? Пайр прижался носом к волосам над ее виском. Нечто большее. То, чего он так долго искал. Товарищество. Близость. Любовь…

— Черный и серый — мои цвета. Они темные, как моя душа.

— Я хочу сделать все лучше, — прошептала Тэмпест. — Для всех. Ради помощи как можно большему количеству людей, я должна… пожертвовать чем-то. В том числе отдать свою свободу королю.

Я был влюблен в девушку, которая бросалась навстречу опасностям, общалась с фейри и не принимала отказов в качестве ответа. В упрямую, жизнерадостную и непреклонную девушку, которая, вероятно, могла победить любого противника… кроме того, что было внутри.

Мог бы, стоило бы, должен бы. Сейчас я уже ничего не мог изменить. Как сказала Кензи, что сделано, то сделано, и мы не можем корить себя за прошлое.

Я хотел злиться на нее. Многие годы я винил сестру за то, что она бросила нас, за то, что поставила жизнь королевы фейри превыше собственной семьи. Но… может, Меган просто не могла вернуться.

Я обещал ей не исчезать и, по правде говоря, не хотел.

Я задавался вопросом, наступит ли когда-нибудь день, когда мне не придется лгать всем подряд.

Я здесь не для того, чтобы играть в идеального ученика или получать грамоты и медали. Мне просто хотелось прожить этот год без серьезных катастроф. Еще каких-нибудь катастроф.

Книготорговец Якоб Глок представлял книгу о Каббале. Массовка держала таблички с буквами и цифрами. Мефистофель и Фауст уничтожали таблички одну за одной, так что под конец остался только ряд: 3 – 9 – 1 – 7 – 1 – 3 – 4, едва ли значивший что-либо для кого-нибудь из зрителей, кроме Арне.

Возмущенный Функе прошел в спальню, открыл шкаф, который Манди обустроила по его указаниям и которого страшно стыдилась. Она не двигалась с места. В руке Функе появилась цепь. – Иди сюда, – позвал он.

– Вы знаете, что главная героиня Прокофьева – психически больная женщина. Рената влюбляется в ангела, и это недосягаемое видение преследует ее до самой смерти. Поиски воплощенного идеала могут закончиться трагедией; это стало и моим лейтмотивом. Понимаете, о чем я?

Особенно странным выглядело письмо, которое директор Деллуччи вручил комиссару, словно пригласительный билет. «Ублюдок ненормальный! Немедленно собирай манатки, не то пожалеешь!» Арне даже не спросил Деллуччи, о чем это. Все равно директор не открыл бы правды.

Ради этого ей разрешили не только встать с кровати, но и даже выйти из комнаты с числами, потому что Лилиана должна была выбросить котенка в мусорное ведро. Перед этим мужчина заклеил ей рот скотчем и пригрозил сделать то же, что и с котенком, если Лилиана издаст хоть малейший звук. В том, что мужчина так и сделал бы, сомневаться не приходилось.

Тот самый Хус, дочь которого утонула в пруду. Материалы этого дела лежали у Арне на столе. Не имея ни малейшего понятия, как это может ему помочь, Арне зашел на «Ютьюб», чтобы посмотреть предыдущую постановку оперы. То, что увидел комиссар, не только повергло его в состояние шока, но и лишний раз подтвердило, насколько сообразительным и эффективным он может быть, стоит только чуть поднапрячься.

– Выбери карту, – командует она. Я подчиняюсь. Над нашими головами осенний ветерок треплет желтые листья на деревьях, срывая и роняя их на мокрый асфальт. – Перевернутая Луна, – возвещает гадалка. Складывает карты вместе и, посмотрев на нижнюю, показывает нам. – А внизу – Башня.

Наши взгляды прикованы к полю, где Роб и Эйб показывают друг на друга и над чем-то хохочут. В нашу сторону Роб даже не смотрит. – Так что же вы хотели? – Я знаю, что сделал ваш муж.

Отсеиваю статьи по фразе «следователь Аделла Круз». Внимание падает на заметку пятилетней давности. Открываю ссылку: юная девушка в мундире кадета военно-морского флота гордо стоит навытяжку. «После выхода в отставку с военной службы кадет Круз планирует уйти в полицию в качестве следователя уголовного розыска». Далековато занесло яблочко от яблони…

Заперев дверь, прислоняюсь к ней спиной. По лицу расплывается блаженная улыбка. Тело охвачено желанием. Чтобы охладить пыл, я опускаю руку на живот, в котором порхают бабочки, а пальцами другой ладони трогаю губы, наслаждаясь тем, что в моей власти. Как же мне этого не хватало! Наслаждение заглушает боль, причиненную похождениями Роба.

– Что вы с ним делаете? – вновь спрашиваю я, наклоняясь ближе и натягивая вторую перчатку. – Ищем идеальное значение рН, при котором эта промежуточная модификация фентанила попадет точно в центральную нервную систему. – Не отвлекаясь от микроскопа, Фред поворачивает ко мне голову и предлагает, заранее зная ответ: – Юная леди желает взглянуть?

Я все еще верю, что Роб изменится. Глупо, знаю, но что поделать? Иначе я просто сойду с ума.

Мне бы очень хотелось запретить мозгу подбирать картинки к голосам, тонам и звукам, но, скорее всего, проще перестать дышать.

Музыка очень любит звучать там, где видно, что ей рады.

Это я и люблю в музыке. Она трогает сердца, бередит души. А потом просто уходит, не оставляя после себя ничего зримого. Зато в людях она способна оставить глубокие неизгладимые следы. Может менять людей.

Мне бы очень хотелось, чтобы мы задавали сами себе только два вопроса, но повторяли бы их каждый день, все время, пока не разгада- ем тайну: что мы вообще здесь делаем?

– Я не притворялась, – наконец произношу я. – Хорошо. Я рад. Золотистая трава колышется, гнется. – Каждый заслуживает собственного места.

За годы работы детективом – и особенно в «Прожекторе» – я много узнала о витках насилия в семьях. Но витки молчания могут быть не менее опасны.

– Рад, что ты вернулась. Даже если ненадолго. В такое время, когда мир слетает с катушек, здорово иметь рядом друзей.

Меня всегда тянуло к детям с историей, похожей на мою. Будто мы были неким клубом с тайным, непроизносимым паролем.

Я думаю о семье девушки, потерявшей голову от тревоги и ужаса. Думаю о том, насколько одинокой и брошенной чувствовала себя Кэмерон. Отчаявшейся. Оторванной. Как печаль и стыд из чувства становятся болезнью, жутким раком, который крутится вокруг мира, забирая жизни в скрытном бесконечном цикле.

Если задуматься, большинство из нас не имеют большого выбора в том, кем мы станем, кого полюбим или какое место на Земле выберет нас, станет нашим домом. Мы можем только идти, когда нас зовут, и молиться, что нас всё еще признают.

Я кивнул, хотя и знал, что фальшивая Сильвия не ответит — слишком велик риск раскрыть свою маскировку. Конечно, я знал, кто она. Остался только один пугающий вопрос: почему она это сделала?

Кинозвезды не приводили меня в восторг — в конце концов, они обычные люди, я никогда не понимал, почему вокруг них поднимают столько шума. Судя по рассказам Луизы, большинство совершенно чокнутые, что неудивительно, ведь мы обращаемся с ними как с единорогами.

Как всегда, из нас двоих Винни была самой спокойной и разумной — она Красавица, а я Чудовище. Может, Нейтан прав, и Эшли Брукс поступит правильно. Или хотя бы сжалится над нами и бросит кость.

Считается, что актеры от природы общительны, но многие из нас выбирают эту профессию, чтобы исчезнуть. Когда я вхожу в образ, тревоги отступают, потому что люди не могут меня осудить, если я — кто-то другой.