Так что же делать? Я могла бы завещать все на благотворительность, но это слишком сложно, не говоря уже о том, что совершенно не в моем стиле. И я не могу представить ничего более отталкивающего, чем свое имя на табличке, мимо которой проходят студенты, даже не замечая ее.

Довольно унизительно сидеть за рулем классного «Мини-купера», нарядившись в принцессу, но мало кто из обладателей диплома по драматическому искусству и не имеющий полезных в реальной жизни навыков способен заработать три сотни баксов в час — во всяком случае, легальным способом.

Самым неприятным моментом этих ужасных пяти дней, — вспоминала Корри, — стал отъезд королевской семьи: королева Вильгельмина уплыла в Англию, а кронпринцесса Юлиана — в Канаду. Тогда мы окончательно осознали, что наше дело безнадежно. Я не такой уж сентиментальный человек, но услышав о том, что королевская семья покидает страну, мое сердце дрогнуло, и я заплакала.

Шли дни, и тен Бомы заметили, что Отто не похож на предыдущих немецких подмастерьев. Началось все с тонкой критики голландского народа и их производств, за которой последовало такое его заявление: «Мир еще узнает, на что способны немцы». Вскоре после этого Отто заявил Корри, что Ветхий Завет есть не что иное, как еврейская «Книга лжи».

Красивый и широкоплечий, в безукоризненной немецкой форме, он напоминал выточенную из мрамора статую, а прямая осанка и невозмутимое выражение лица не оставляли сомнений в том, что перед собеседником образцовый офицер СС. При этом он был не просто тюремным военным следователем: он был судьей, который здесь и сейчас единолично определял судьбу Корри.

Его звали Вукашин. Мы не знаем точно его фамилии, но это неважно. Он — Вука- шин Ясеновацкий. В 1998 году он был причислен Сербской пра- вославной церковью к лику новомучеников, а через два года — внесен в святцы Русской православной церкви. Мы не знаем точно, как проходила его жизнь в Ясеноваце, но это неважно. Одного пребывания в этом лагере было бы до- статочно, чтобы считаться мучеником.

Он был Стефаном, последним правившим деспотом из рода Бранковичей. Правившим меньше года, а после многие годы ски- тавшимся на чужбине. Она была Ангелиной, его женой, его сердцем, его глазами. «Она ничуть не смущалась слепотой его, но очень его люби- ла», — сказано в ее житии.

Тогда возвысит свой голос Саккудийская обитель. Эти отре- шившиеся от мира аскеты, знатоки философии и составители пес- нопений, громогласно запротестуют. Они осудят и императора за незаконный брак, равный прелюбодеянию, и патриарха — за его молчание.

Иероним переживет падение Рима всего на десять лет. Еще столетие продлится угасание бывшего «центра вселен- ной». На развалинах будут обучать риторике и грамматике, среди опустевших театров и библиотек — звучать стихи Вергилия и Го- рация, но все реже и тише. В 524 году будет казнен римский философ и богослов Боэ- ций — которого назовут «последним римлянином».

Один был здоров и крепок; другой — изнуряем приступами болезни. Один был с Христом с самого начала Его проповеди. Другой никогда не видел Христа воочию. Наконец, один большую часть своего служения проповедовал среди иудеев; другой был прозван «апостолом язычников». Петр и Павел. Павел и Петр.

Иисус же сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: «дай Мне пить», ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую. Она вытянула кувшин из колодца и поставила на плоский ка- мень. Отерла лоб. Еще раз оглядела путника. — Господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у Тебя вода живая?

Мне столько раз в сети от бизнесовых и эзотерических вдохновляльщиков попадался на глаза слоган „Кризис — это новые возможности!“, что так и хочется к нему дописать пояснение: „...потому что старые теперь недоступны“. В этом и есть суть любого кризиса: когда по-старому уже не получается, а как по-новому — пока не ясно, и требуется адаптация.

Я всегда был тем светом, который я искал...

Больше всего я наслаждаюсь тишиной. Это самое прекрасное в одиночной экспедиции – я абсолютно один. Только горы и я.

Игра, в которую я здесь играю, реальна. Если я сохраню равновесие, я останусь в живых. Если я зайду слишком далеко, я умру.

Я озираюсь, и то, что вижу, повергает меня в шок. Гигантская лавина движется на меня.

В рокоте лавины обрывками слышу крики, которые не имеют никакого смысла и отражают лишь страх людей...

Еще перед первым сиданием Лукас поклялся, что в меня не влюбится...

Лукас всегда был одиночкой, а теперь решил совсем изолировать себя от общества. Никому не открывал свою душу, зато не скупился на дружелюбные улыбки. Как много он мне дал за эту пару недель!

Мое сердце подвергалось серьезным испытаниям на протяжении каждого дня. Чего стоили утренние выходы покрытого каплями воды Лукаса из ванной в одном полотенце!

– Я не позволю чему-нибудь в этом роде вмешаться в наши дружеские отношения. Ты расскажешь о стадиях, которые должна пережить, мы будем устраивать свидания и станем лучшими в мире партнерами по эксперименту. Вечером, дома, будем вновь превращаться в Рози и Лукаса, соседей по квартире, верных друзей. Пройдет совсем немного времени, и я стану твоим лучшим другом, а ты – моим. – Лучшим другом?

Когда я писала первую и единственную пока книгу, сюжетные ходы рождались сами собой. Наверное, сказывалось страстное желание быть любимой, стать центром чьей-то вселенной. Представляла себе, как буду счастлива, когда сама найду подходящего по всем статьям человека… Не совершенного, нет – таких на самом деле не бывает, а того, кто составит идеальную для меня пару.

Лучшая подруга знать не знает, что я втрескалась в ее брата. И это еще цветочки.

Кто именно из членов Совета знал об операции «Аль-Фатаха» в Соединенных Штатах, невозможно выяснить. Но в одном из кипящих гневом залов заседаний в Бенгази повернулось какое-то колесико. Израильтяне нанесли удар с самолетов, поставленных им американцами. Израильтяне сами сказали: «На этот раз будет наказан поставщик». Да будет так.

Присутствие Фазиля и Авада в Новом Орлеане рассеяло все сомнения ФБР и Секретной службы в том, что арабские террористы планируют взорвать стадион Тьюлейн во время матча на Суперкубок. Полицейские власти считали, что с поимкой Фазиля и Авада главная угроза утратила свою остроту, но они понимали – ситуация все же остается достаточно опасной.

Майкл улыбался, чувствуя, как умирает его воля. Ему каза¬лось, она покидает его тело, выходя легким дымком через рот и ноздри, и он улыбался окровавленными губами. Страшной, нечело¬веческой улыбкой. Он чувствовал, как снисходит на него покой. Все было кончено. О Господи, все кончено. Для одной из двух половин его существа.

Вода в бассейне была неестественно синей, и солнечные лучи, отражаясь от ее поверхности, слепили Майклу глаза. «У бассейна имеется целый ряд преимуществ, – размышлял он. – Никто не может явиться сюда с револьвером или с магнитофоном. И никто не может втихую снять у тебя отпечатки пальцев».

Он оставался как бы исполнительным органом – карающей рукой «Моссада», наносящей удар за ударом по опорным пунктам «Аль-Фатаха» в Ливане и Иордании. В «Моссаде», на самом верху, Кабакову дали прозвище «Последний аргумент». Никто никогда не решился бы сказать ему это в лицо.

Огонь невыносимо больно жалил лицо, норовя опалить волосы и ресницы, языки пламени тянулись к нему, желая получить новую добычу. Лейтенант закрыл глаза, наклонил голову и ринулся вперед. Раз - удар шпалы выбил нижние доски, так что горящая башня со стоном накренилась вбок. Сквозь треск огня донесся голос Василича: - Сашка, назад!

Канунников напрягся всем телом. Как только шаги загремели совсем рядом, лейтенант прыгнул что было сил на немца и свалил его на землю. Автомат отлетел в сторону. Александр со всей силы вогнал лезвие ножа в шею, потом еще раз и еще. На руки хлынула теплая струя крови, тело под ним трепыхнулось и затихло. Мертв.

В какой-то момент Канунникову показалось, что больше нет сил копать. Истощенное тело гудело от усталости все сильнее, желая лишь одного - растянуться прямо на голой земле и отдохнуть. Но при виде мертвеца на него нахлынула дикая злость на убийц беззащитного человека. Ярость придала Александру сил, он вонзил каменное острие в рыхлую землю, потом еще и еще.

Уже блестели на солнце германские штальхельмы, солдаты в серо-зеленой форме суетились между деревьями. Они подходили все ближе и ближе, Александр уже мог рассмотреть орла на пряжках ремней. Перед ручьем цепочка рядовых с автоматами замерла, не решаясь замочить ноги в холодном потоке.

План сработал, впереди свобода! Позади на заборе, на тюремном пятачке, в двух шагах от колючей проволоки, змеящейся вдоль всего лагеря, лежали десятки тел. Мертвые сокамерники – заключенные блока «С», тоже советские офицеры. Они знали, что шанс вырваться на свободу невелик, что повезет лишь единицам, и все равно решились на побег.

За спиной Александра глухо застучали десятки босых ступней, раздались крики охраны и выстрелы с вышек. С треском разлетелись стекла в прожекторах от полетевших в них камней - дворик накрыла темнота. Теперь охранники стреляли в движущуюся темную массу человеческих тел, штурмующих забор, наугад, вслепую.

Порой Колкин и сам не понимал, куда он движется и зачем. Но одно он знал точно: незримые силы, поселившиеся внутри него, требовали крови. Взамен они обещали ни с чем не сравнимое удовольствие. Причем такое, о котором обычный человек не может даже и мечтать. Гонимый внутренним зверем, он не знал покоя, пока не находил очередную жертву.

Тем временем, пройдя в комнату, Седов уже с любопытством разглядывал старенький сервант. Тот неспроста привлек его внимание. Среди разномастных фужеров, фарфоровых чашек и прочей изысканной посуды, прямо по центру, расположились две большие керамические вазы определенного назначения. Как быстро сообразил оперативник, погребальные урны.

Забыв не только про бег, но и про завтрак, наспех одевшись, девушка помчалась в учебную аудиторию, где должно было состояться сегодняшнее занятие у Женькиной группы. И именно эта порывистость, основанная на нехорошем предчувствии, позволила ей в тот день избежать коварного нападения, задуманного мстительным психопатом.

Особенно воодушевляло Марию Сергеевну то, что изменения, происходящие с лицами пациентов, по фотографиям можно легко отследить. Когда она сравнивала снимки пациентов до и после проведенных психотерапевтических сеансов, Зорко каждый раз удивлялась очевидному факту: их лица менялись до такой степени, словно это были совершенно разные люди.

Ее любимец лежал на полу посреди зала в неестественной позе, разбросав лапы в стороны, и со свернутой набок головой. Кот не шевелился и не подавал признаков жизни. – Тюфяк! – испуганно вскрикнула Катя и бросилась к коту. И в то же самое мгновение чья-то крепкая рука в медицинском латексе крепко сжала ей рот.

Она вновь ощутила его. Этот запах нес в себе нечто иное, настолько зловещее и пугающее, что, казалось, мог легко довести ее до безумия одним лишь напоминанием о своем обладателе. Жуткий флер, сотканный из тошнотворных миазм, стал незримым мостиком, вопреки воле соединившим ее с этим чудовищем. Это был запах маньяка.

Теперь казалось, что все плохое осталось позади. Как у Бродского. Нет проблем, всех печалей, троек в зачетке, неразделенной большой любви.

– И сколько лет мы с тобой в итоге продружили? Года четыре? – Шесть лет, – опять поправила я, – Долгих, ты нарочно меня злишь? Думала у тебя проблемы только с русским языком, а ты и считать не умеешь. Сколько пальцев показываю? – продемонстрировала я Пашке не самый приличный жест.

Засмотриваюсь в родные зеленые глаза, и мир на мгновение застывает. Я часто борюсь с желанием подойти к Нему, крепко обнять и, уткнувшись носом в шею, негромко во всем признаться.

Если безответная любовь, то да... Очень бодрит. Как внезапный сильный град. Холодно и твердыми льдинками больно бьет. А главное – к такому не подготовишься. Ты же не знаешь, где и когда град тебя застанет?

И счастье – оно так близко. В студенческом кафе за одним столом можно было вытянуть руку и потрогать свое счастье за нос.

Уинифред оглянулась на окно. Тьма была непроглядной, казалось, что наступила самая темная ночь в мире. Но уже через несколько часов горизонт окрасится в нежные цвета утра, и все будет кончено. Раньше ей и в голову не приходило, что самые страшные преступления могут совершаться при свете солнца.

– Вижу, ты расположился с удобством. Удивительно, что ты до сих пор не попросил принести тебе карт, – надменно проговорила она. Стеллан нахмурился, по-видимому, не расслышав ни слова – рот Уинифред до сих пор прикрывала платком. – Я скучал по твоему лицу, – пробормотал он, пропуская ее замечание мимо ушей. – Знаешь, у тебя вечно такое выражение, будто ты стискиваешь за спиной нож. Очаровательное.