Нет на свете ничего, что человек не мог бы пережить.

Волны все стерпят, слижут разочарование, усталость, глупые несбыточные надежды. Хочется доплыть туда, где небо сливается с морем. Там, за горизонтом, кажется, что время застыло. А вместе с ним застыл и весь мир.

Скучно любить за одни только достоинства, куда интереснее влюбляться в недостатки.

Что за вещь такая страшная – безответная любовь? Из-за нее пропадают аппетит и сон. Страдаешь от нее, как от серьезной болезни, для лечения которой еще не придуманы лекарства.

Какой же это, наверное, отстой, быть таким вот загадочным и притягательным. Но, поговорив с ним, я знаю, что в нем и правда есть что-то. Такой, как он, не способен затеряться в толпе. Подобно Полярной звезде в темном ночном небе, он горит слишком ярко, чтобы его не заметить.

Легко говорить «я за тебя умру» в момент душевного подъема или в попытке доказать свою любовь и преданность. Но сделали ли бы они это на самом деле?

Я сказал, что никогда не хотел быть королем, и я был честен, но будь я проклят, если сейчас не чувствую себя особой царских кровей.

Вероятно, мне следует бояться этого ощущения невесомости, которое уже так долго меня не отпускает, но вместо этого я цепляюсь за него. Потому что, хоть солнце и луна поочередно освещают наш мир, чувствовать этот свет – большая редкость, и нельзя позволять кому-то это отнять. Потому что это чувство исходит изнутри, а не снаружи.

Семья — это не только общая кровь. Дерзкое, отважное заявление – самое правдивое из всех, что я когда-либо слышал. Мы поняли мощь этих слов, еще будучи детьми, а теперь мы ценим еще выше. С теми, кого мы больше всего любим, мы делим наши сердца и наши жизни – никак не меньше.

Что бы я ни сказала, он будет стоять на своем. Он пообещал Патрику, что позаботится обо мне, точнее, о моем отъезде, если я решу вернуться. Я вижу это по глазам. Они погубят его.

Кроме цвета волос и разреза глаз, мне не досталось ничего от аристократичной завораживающей красоты отца — лишь его проклятия. Патрик оставил нас с матерью ради этого города, оставил нас, чтобы спасти его. Только горожане об этом не знают и не в силах по достоинству оценить его жертву.

Прошло так много времени, а душа до сих пор оголена, как плоть, с которой содрали кожу. Это ненормально — скорбеть так долго. Значит ли это, что я ненормальная?

В английском существует множество простых слов: дорога, машина, дерево, стол, стул. «Папа» в их число не входит — оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я произнесу его. Оно убивает меня, когда я думаю о Патрике.

Если бы только я знала, как все обернется, я тоже заперла бы Сида в подвале и никуда не выпускала. Я вобрала бы его в себя: его душу, его сердце. Стала бы им, не раздумывая ни минуты. Но мои попытки тщетны. Он мертв, а я до сих пор цепенею, видя вдалеке рыжую макушку. Все надеюсь на что-то… Пресловутые высшие силы.

Ворота вы увидите очень скоро. Минотавру обещан пир, и царь не нарушит обещания. Считайте… смерть уже пришла за вами.

В первый раз в жизни Бекки задумалась о своём будущем. Что ждало её впереди? Этого она не знала, не старалась угадать, но в одном была уверена: все её приключения только начинаются…

Сердце у Бекки затрепыхалось, как бабочка в сачке. Руно было сказочно прекрасно. Прекраснее всего, что ей доводилось видеть. Но с ним было связано столько бед. Странно, что такая совершенная вещь словно бы притягивала к себе зло.

Теперь Бекки до конца осознала серьёзность ситуации. Двадцать четыре часа назад она ещё не поверила бы в существование Минотавра, но после гарпий всё стало по-другому.

Путешествовать можно только в прошлое и обратно. Технология такова, что машина времени может возвращаться только в своё настоящее. Будущее для неё недосягаемо.

Днём Бауэн-холл (под стать его жителям) был весёлым и гостеприимным, но в ночное время становился совершенно другим — призрачным и полным мрачных тайн.

Шерше ля фам, как говорят французы. И в этой истории ниточки ведут к женщине, причем женщине великой, грациозной, грандиозной и одаренной — балерине итальянского происхождения Марии Тальони.

Лучше верить, чем не верить, потому что с верой все становится возможным.

Венеция — город единственный и настоящий. Буду жить в ней месяц, два и вообще пока не надоест, может быть, всю жизнь.

В результате заключенного брака на свет появился первенец — крестник самой императрицы — Михаил, который затем станет генералом-фельдмаршалом, а примерно через год семью дополнила и дочь Екатерина.

Тишина, которая сопровождала даже трагический момент истории: обрушение эталона красоты — великолепной кампанилы Сан-Марко — случилось июльским утром 1902 года.

Здесь светило солнце, яки, которых пригнали для транспортировки грузов, паслись на траве, звеня колокольчиками. Идиллическая картина резко контрастировала со страшной стеной Лхоцзе, доминирующей над базовым лагерем.

Жеже вспоминал высказывание Генрика Ибсена – «Надо ли пытаться менять себя?» и повторял идею Месснера о необходимости постоянного стремления к расширению своих границ.

Под ногами – три с половиной километра пустоты, до высшей точки еще далеко, но оставшийся подъем вроде бы несложный, а приз слишком велик, чтобы раздумывать об отступлении...

Как только я сажусь в машину, звонит телефон. – Дженна, – говорит Дейл, – я кое-что обнаружил в вагончике Ральфа. Вам необходимо это увидеть.

– Замок не взламывали. Сюда никто не входил. – Он вздыхает. – К сожалению, это, скорее всего, то непонятное, что здесь постоянно происходит. – Что вы имеете в виду? – Странные вещи. Говорят же о сверхъестественном, паранормальном… – Джей пожимает плечами, как бы давая понять, что сам не верит в это.

В этот момент я опять слышу хруст ветки под ногами. У меня перехватывает дыхание. Кто-то точно идет за мной. Я чувствую его присутствие и не оглядываюсь. Вместо этого бегу, скользя по грязи. Кто-то касается моего плеча, меня стараются схватить. Я кричу, ноги подгибаются. Острая боль в голове – и все чернеет перед глазами…

Наблюдаю за тем, как Ральф наливает воду в кружки, идет ко мне и садится напротив. Кажется, что он слишком крупный для этого помещения. Полосатая кошка потягивается и укладывается поудобнее. Я глажу ее по мягкой шерстке. Краем глаза вижу, как что-то проскакивает под столом и исчезает в спальне. Я взвизгиваю от неожиданности. – Там просто Тимми Вилли, – ухмыляется Ральф. – Это… мышь?

Они прошли к патио через огромную кухню. На улице по-прежнему царила липкая жара. Небо приобрело красивый золотисто-розовый оттенок. Стейс охватила дрожь. О чем говорили Деррек и Джон-Пол? Что произошло на Гоа? Она вдруг поняла: у этих двоих было общее прошлое, о котором никто ничего не знал…

– Тут крутится журналистка, разнюхивает что-то… Не забудь, о чем мы договорились. Хорошо? Никаких интервью. – Поскольку она не отвечает, Уэзли повторяет более резким тоном: – Я сказал, хорошо? Он сжимает ее руки еще крепче, и Оливия чувствует себя как животное, попавшее в ловушку. Подавив беспокойство и сомнения, она кивает: – Хорошо.

Наши губы яростно впились друг в друга. Словно столкнулись две звезды.

Я понятия не имела, что такое любовь, что с ней делать. Она меня пугала. А вдруг я неспособна отпустить себя, полностью довериться кому-либо и, таким образом, стать уязвимой?

Я падала в пропасть, особо не задумываясь, что происходит. Потому что чувствовала себя прекрасно.

Незаметно закладывались общие привычки. То с нами приключался совместный приступ хохота, то мы одновременно корчили одинаковые рожи. Скоро у нас появились шутки, понятные лишь двоим.

Мышцы горели, волосы выбились из-под шлема; я всеми порами кожи впитывала в себя солнце и морскую соль. Прыжки с тарзанки или парапланеризм не выдерживали никакого сравнения – все было вновь и совсем иначе. А может, сказывалось то, что Блейк рядом?

Под прозрачным бездонным сводом стало ясно – я лишь крошечное, ничего не значащее пятнышко во Вселенной. Исчезающе малая частица большого мира. Точка, одиноко бредущая по улицам городка в вечном поиске очередного удовольствия. Причем здесь нет ощущения, что меня заперли в клетке из стекла и бетона. Наоборот – кажется, я сейчас упаду в небо и присоединюсь к веренице танцующих звезд.

— Я хочу быть привязанным к тебе всеми возможными способами. Скажи мне, чего ты хочешь. Я стану твоим преданным слугой. — Хитрая улыбка коснулась его губ. — Я буду рад стать твоим собственным рабом любви.

— Ты чуть не умерла. Я не могу… — Еще одна волна дрожи прокатилась по его телу. — Я не могу потерять тебя.

Честно говоря, король не верил, что у нее хватит духу обмануть его, но женщины… хитрые создания. Предательство давалось им так же легко, как нашептывание сладких пустяков на ушко.

Во всех его мечтах они постоянно касались друг друга и целовались. Но это? Пайр прижался носом к волосам над ее виском. Нечто большее. То, чего он так долго искал. Товарищество. Близость. Любовь…

— Черный и серый — мои цвета. Они темные, как моя душа.

— Я хочу сделать все лучше, — прошептала Тэмпест. — Для всех. Ради помощи как можно большему количеству людей, я должна… пожертвовать чем-то. В том числе отдать свою свободу королю.

Я был влюблен в девушку, которая бросалась навстречу опасностям, общалась с фейри и не принимала отказов в качестве ответа. В упрямую, жизнерадостную и непреклонную девушку, которая, вероятно, могла победить любого противника… кроме того, что было внутри.

Мог бы, стоило бы, должен бы. Сейчас я уже ничего не мог изменить. Как сказала Кензи, что сделано, то сделано, и мы не можем корить себя за прошлое.

Я хотел злиться на нее. Многие годы я винил сестру за то, что она бросила нас, за то, что поставила жизнь королевы фейри превыше собственной семьи. Но… может, Меган просто не могла вернуться.

Я обещал ей не исчезать и, по правде говоря, не хотел.