И пусть в замке девочке ничего не угрожало, здесь у нее имелись крыша над головой и достаточно пищи, однако Эовин и сама понимала, как быстро эти блага теряют ценность, когда человеку одиноко и он будто сам себе не принадлежит.

Эндирион. Одно имя. Моя молитва. Моя любовь и жизнь. А также — очередная доза боли и страданий.

Я — чудовище, которое просто хотело любить и жить спокойно.

— Ты всегда будешь моей, — прошептал он, когда мы отстранились друг от друга и соприкоснулись лбами. — Несмотря на волю богов. Всегда, Фрея.

Где-то там сверкала молния, гремел гром, а мы продолжали любить друг друга, позабыв об остальном мире.

— Ты так прекрасна, Фрея, — с хищной улыбкой сказал он мне после очередного па. — А твой страх и слезы в глазах восхитительны, как и год назад.

Слова братьев пугали больше, чем тот, кто сейчас прятал меня от них. Я не хотела верить ушам и глазам, но это было реальностью.

— Конечно, мы можем сопереживать другим, но чтобы по-настоящему понять, через что я прошел, они должны прожить мою жизнь, а моя жизнь уникальна для меня и только для меня.

Теперь ее единственной проблемой оставался Джефф Грир, который был полон решимости за¬воевать ее расположение.

Расставание с прошлым при¬давало сил. Он позволил своему ужасному дет¬ству занять слишком много места в его сознании. Время отпустить его.

— Это тебе решать. Флирт или случайное сви¬дание могут превратиться в историю любви на всю жизнь. Все зависит от тебя, — вмешался Нэйтан.

Когда они катались на колесе обозрения, она с обожанием смотрела на него около тридцати секунд, прежде чем наклонилась для страстного поцелуя, который превратился в полноценный долгий поцелуй, чего у него не было с молодости.

— Я знаю, что подвел тебя, но знакомство с тобой изменило меня к лучшему, и благодаря тебе я стремлюсь стать лучшим человеком.

В центре отполированного дерева под лестницей огромный круг запекшейся крови. Такое впечатление, что кто-то пытался навести порядок, но сделал только хуже. Но больше всего меня беспокоило почти черное пятно на боковой стороне последней ступеньки. Я представляла себе, что там лежала голова Аманды...

Я никогда не хотел, чтобы это произошло. Глупо говорить такое. Но это правда. И очевидно, что я никого не убивал. И никогда не стал бы. Ты знаешь это. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было.

Вначале все так просто. Встречаешь кого-то классного, умного и забавного. Кого-то, кто лучше тебя, по крайней мере, в чем-то, и вы оба это знаете. Влюбляешься. Чувствуешь, что тебе повезло. Проходит время. Вы оба сильно меняетесь. В итоге вы оказываетесь рядом с человеком, который видит вашу настоящую суть. Кто, черт побери, смог бы с этим существовать? И тут вы начинаете искать новую пару глаз.

Свобода имеет свою цену.

Ты можешь умереть только один раз, так что не сто- ит умирать тысячу раз, переживая об этом.

"В материнстве важно потерпеть неудачу, а иначе ваш ребенок не перейдет от иллюзий к реальности: мать учит ребенка справляться с разочарованием, воплотив его".

Бороться так тяжело, и все же мы никогда не должны останавливаться! Мне придется научить Горда быть сильным и бдительным. Дети — это козлы отпущения.

Слова — это воплощение души.

– Ты когда-нибудь слышал голос книг? – спросила меня однажды мама. – Не слова, которые ты читаешь, а именно что голос, звучание бумаги? Я обалдело на нее посмотрел, я понимал ее литературные галлюцинации, когда персонажи книги становились соседями по дому и наоборот, но чтобы бумага разговаривала, показалось мне слишком. Видимо, она теряла рассудок. – Надо только дождаться нужного дня.

Хаос, который я там обнаружил, мог бы обескуражить любого, но не меня. Меня он порадовал и вдохновил: это было наилучшее условие, чтобы все устроить по собственному вкусу.

– Прочитал «Положение»? – Да. – Прекрасно. А теперь забудь, иначе свихнешься. Идем.

Жизнь в Тимпамаре протекала следующим образом: когда кому-то удавалось дать пинка ее монотонному однообразию, все следовали его примеру. С тех пор жители города сочли, что вольны покончить с фольклором и традициями и стали давать своим детям имена бумажных героев...

Нужная история в нужный момент. Но разве мы выбираем книги, а не они нас? Почему, к примеру, не так давно я снял с полки «Возчика Геншеля» Гауптмана, а не «Башню» Гофмансталя, стоявшую рядом? В выборе книг происходят порой такие неожиданности, словно они оракулы, читающие в голове и сердце читателя и отдающиеся ему спонтанно, что-то шепча на ухо.

Ибо если судьба книг – умирать, как живые люди, то судьба людей, переставших дышать, – стать только литературными персонажами.

У меня есть звание заслуженного деятеля науки и техники, что свидетельствует, что мои труды в течение тридцати пяти лет оценены обществом и правительством. Но самое большое, что у меня есть, — это умная, любящая, добрая жена, которую я люблю настолько, насколько мое сознание может только объять это глубокое чувство.

Летом 1914 года мы на даче узнали об объявлении войны и так сжалось и заболело сердце в предчувствии ужасных бедствий и последствий этого человеческого безумия. Вскоре меня призвали как бывшего военного инженера, и в последний раз я приехал на дачу уже в военной форме.

Я повез бельгийцев в «Эрмитаж» и заказал обед из стерляжьей ухи с расстегаями, царского студня из ершей, баранины с зеленью и гурьевской каши. Они были в восторге и с удовольствием пили полынную водку и квас... Но их восторгу не было границ, когда после обеда я повез их на паре «голубков» к «Яру» пить шампанское. Жетеман никак не мог понять, как в такое заведение, как «Яр», всех пускали даром.

При постройке мавзолея Ленина я был приглашен в Институт сооружений на совещание по вопросу гранитной кладки и твердо отстаивал свою точку зрения на единственно рациональный способ обработки швов. Он применен не был, и теперь на мавзолее постоянно из швов идут потеки, и чуть ли не ежедневно рано утром их вытирают тряпками.

Постройка Музея изобразительных искусств длилась двенадцать лет не только из-за сложности постройки и богатства отделки, но главным образом потому, что все средства на его сооружение черпались из пожертвований частных лиц, и мы часто нуждались в деньгах до такой степени, что порой жалование десятникам и сторожам уплачивали из своего кармана.

Я особенно любил посещать свои постройки по праздникам, когда мог в одиночестве внимательно сосредоточиться на всех деталях и ничто меня не отвлекало. Я думаю, какое счастье работать по специальности, которая удовлетворяет и увлекает. Когда отдаешься полностью своему делу, то даже его неинтересные стороны не отвлекают внимания от общей работы.

Жизнь слишком коротка, и не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять в душе вражду или запоминать обиды.

И вот, сидя с книгой на коленях, я была счастлива; по-своему, но счастлива. Я боялась только одного – что мне помешают.

Иногда одно слово может прозвучать теплее, чем множество слов.

Быть вместе – значит для нас чувствовать себя так же непринужденно, как в одиночестве, и так же весело, как в обществе.

Уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны и в ком это вызвало бы только пренебрежение.

Пропавший ребенок – открытая, зараженная рана. Иногда можно принять обезболивающее, наложить пластырь и, возможно, пережить день, но рана никогда не затягивается. Продолжает нарывать, и легчайший укол может заставить ее кровоточить.

Кто бы мог подумать, что тот, кого ты любишь и с кем чувствуешь себя в полной безопасности, могут быть двумя разными людьми?

Печенье ее не привлекло. Она долго прихлебывала латте, но не могла ничего сказать о его вкусе, поскольку потеряла само чувство вкуса. По-прежнему ощущала во рту лишь металлический привкус. Привкус предательства, как оказалось, отдавал грошовой медью.

Теперь, у себя дома и без посторонних наблюдателей, Марин могла сосредоточиться на ее внешности и позволить откровенно выразить собственные чувства. А чувствовала она ненависть. Чистую, всепоглощающую и ослепительно-белую ненависть. Марин возненавидела Маккензи Ли всеми фибрами души, не задействованными в чувствах вины, печали, депрессии и ужаса.

А разве сама она в последнее время не барахтается в грязной луже своей жизни? Переживая череду промахов и ловушек, ошибок и угрызений совести, постоянно жонглируя шарами притворства, силясь показать, что все хорошо, когда в душе постоянно царит хаос саморазрушения… Однажды все эти шары упадут. И разобьются вдребезги.

– Какого черта, Марин? Что же ты наделала? Из-за неудачного выбора слов его вопросы прозвучали более обвиняняюще, чем ему, вероятно, хотелось. Его голос словно пронзил ее, и Марин поморщилась, словно от боли: ей вдруг стало ясно, что последний вопрос будет преследовать ее всю жизнь. Да, что же она наделала? Она потеряла их сына, вот что она наделала.

Я считала, что настоящая любовь должна быть идеальной. Но что делает любовь настоящей, так это смелость преодолевать трудности и вера в то, что ты станешь сильнее.

Он подмигнул мне, и в животе у меня тут же затрепетали бабочки. Я думала, что со временем это чувство уйдет, и каждый раз молилась, чтобы оно не исчезало.

Я уже тысячу раз целовал эту девушку, но этой ночью вкус ее губ напоминал вечность.

Разве брак не в этом заключается? Любовь, терпение и бесконечное множество вторых шансов.

— Я люблю тебя не за твою внешность, тогда это была бы страсть. Люблю тебя не за ту химию, которая возникла между нами, — это похоть. Люблю тебя не за то, что ты любишь меня, — это снисходительность. Люблю тебя не за то, что ты можешь дать мне или сделать для меня, — это выгода. Не знаю, почему я тебя люблю, дорогой. Просто знаю, что это чувство настоящее.

— Значит, моя жена. — Вряд ли ты устанешь это повторять, да? — И хорошо. Может не буду чувствовать себя глупо от того, как сильно я счастлив.