Его звали Вукашин. Мы не знаем точно его фамилии, но это неважно. Он — Вука- шин Ясеновацкий. В 1998 году он был причислен Сербской пра- вославной церковью к лику новомучеников, а через два года — внесен в святцы Русской православной церкви. Мы не знаем точно, как проходила его жизнь в Ясеноваце, но это неважно. Одного пребывания в этом лагере было бы до- статочно, чтобы считаться мучеником.

Он был Стефаном, последним правившим деспотом из рода Бранковичей. Правившим меньше года, а после многие годы ски- тавшимся на чужбине. Она была Ангелиной, его женой, его сердцем, его глазами. «Она ничуть не смущалась слепотой его, но очень его люби- ла», — сказано в ее житии.

Тогда возвысит свой голос Саккудийская обитель. Эти отре- шившиеся от мира аскеты, знатоки философии и составители пес- нопений, громогласно запротестуют. Они осудят и императора за незаконный брак, равный прелюбодеянию, и патриарха — за его молчание.

Иероним переживет падение Рима всего на десять лет. Еще столетие продлится угасание бывшего «центра вселен- ной». На развалинах будут обучать риторике и грамматике, среди опустевших театров и библиотек — звучать стихи Вергилия и Го- рация, но все реже и тише. В 524 году будет казнен римский философ и богослов Боэ- ций — которого назовут «последним римлянином».

Один был здоров и крепок; другой — изнуряем приступами болезни. Один был с Христом с самого начала Его проповеди. Другой никогда не видел Христа воочию. Наконец, один большую часть своего служения проповедовал среди иудеев; другой был прозван «апостолом язычников». Петр и Павел. Павел и Петр.

Иисус же сказал ей в ответ: если бы ты знала дар Божий и Кто говорит тебе: «дай Мне пить», ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую. Она вытянула кувшин из колодца и поставила на плоский ка- мень. Отерла лоб. Еще раз оглядела путника. — Господин! Тебе и почерпнуть нечем, а колодезь глубок; откуда же у Тебя вода живая?

Еще перед первым сиданием Лукас поклялся, что в меня не влюбится...

Лукас всегда был одиночкой, а теперь решил совсем изолировать себя от общества. Никому не открывал свою душу, зато не скупился на дружелюбные улыбки. Как много он мне дал за эту пару недель!

Мое сердце подвергалось серьезным испытаниям на протяжении каждого дня. Чего стоили утренние выходы покрытого каплями воды Лукаса из ванной в одном полотенце!

– Я не позволю чему-нибудь в этом роде вмешаться в наши дружеские отношения. Ты расскажешь о стадиях, которые должна пережить, мы будем устраивать свидания и станем лучшими в мире партнерами по эксперименту. Вечером, дома, будем вновь превращаться в Рози и Лукаса, соседей по квартире, верных друзей. Пройдет совсем немного времени, и я стану твоим лучшим другом, а ты – моим. – Лучшим другом?

Когда я писала первую и единственную пока книгу, сюжетные ходы рождались сами собой. Наверное, сказывалось страстное желание быть любимой, стать центром чьей-то вселенной. Представляла себе, как буду счастлива, когда сама найду подходящего по всем статьям человека… Не совершенного, нет – таких на самом деле не бывает, а того, кто составит идеальную для меня пару.

Лучшая подруга знать не знает, что я втрескалась в ее брата. И это еще цветочки.

Кто именно из членов Совета знал об операции «Аль-Фатаха» в Соединенных Штатах, невозможно выяснить. Но в одном из кипящих гневом залов заседаний в Бенгази повернулось какое-то колесико. Израильтяне нанесли удар с самолетов, поставленных им американцами. Израильтяне сами сказали: «На этот раз будет наказан поставщик». Да будет так.

Присутствие Фазиля и Авада в Новом Орлеане рассеяло все сомнения ФБР и Секретной службы в том, что арабские террористы планируют взорвать стадион Тьюлейн во время матча на Суперкубок. Полицейские власти считали, что с поимкой Фазиля и Авада главная угроза утратила свою остроту, но они понимали – ситуация все же остается достаточно опасной.

Майкл улыбался, чувствуя, как умирает его воля. Ему каза¬лось, она покидает его тело, выходя легким дымком через рот и ноздри, и он улыбался окровавленными губами. Страшной, нечело¬веческой улыбкой. Он чувствовал, как снисходит на него покой. Все было кончено. О Господи, все кончено. Для одной из двух половин его существа.

Вода в бассейне была неестественно синей, и солнечные лучи, отражаясь от ее поверхности, слепили Майклу глаза. «У бассейна имеется целый ряд преимуществ, – размышлял он. – Никто не может явиться сюда с револьвером или с магнитофоном. И никто не может втихую снять у тебя отпечатки пальцев».

Он оставался как бы исполнительным органом – карающей рукой «Моссада», наносящей удар за ударом по опорным пунктам «Аль-Фатаха» в Ливане и Иордании. В «Моссаде», на самом верху, Кабакову дали прозвище «Последний аргумент». Никто никогда не решился бы сказать ему это в лицо.

Порой Колкин и сам не понимал, куда он движется и зачем. Но одно он знал точно: незримые силы, поселившиеся внутри него, требовали крови. Взамен они обещали ни с чем не сравнимое удовольствие. Причем такое, о котором обычный человек не может даже и мечтать. Гонимый внутренним зверем, он не знал покоя, пока не находил очередную жертву.

Тем временем, пройдя в комнату, Седов уже с любопытством разглядывал старенький сервант. Тот неспроста привлек его внимание. Среди разномастных фужеров, фарфоровых чашек и прочей изысканной посуды, прямо по центру, расположились две большие керамические вазы определенного назначения. Как быстро сообразил оперативник, погребальные урны.

Забыв не только про бег, но и про завтрак, наспех одевшись, девушка помчалась в учебную аудиторию, где должно было состояться сегодняшнее занятие у Женькиной группы. И именно эта порывистость, основанная на нехорошем предчувствии, позволила ей в тот день избежать коварного нападения, задуманного мстительным психопатом.

Особенно воодушевляло Марию Сергеевну то, что изменения, происходящие с лицами пациентов, по фотографиям можно легко отследить. Когда она сравнивала снимки пациентов до и после проведенных психотерапевтических сеансов, Зорко каждый раз удивлялась очевидному факту: их лица менялись до такой степени, словно это были совершенно разные люди.

Ее любимец лежал на полу посреди зала в неестественной позе, разбросав лапы в стороны, и со свернутой набок головой. Кот не шевелился и не подавал признаков жизни. – Тюфяк! – испуганно вскрикнула Катя и бросилась к коту. И в то же самое мгновение чья-то крепкая рука в медицинском латексе крепко сжала ей рот.

Она вновь ощутила его. Этот запах нес в себе нечто иное, настолько зловещее и пугающее, что, казалось, мог легко довести ее до безумия одним лишь напоминанием о своем обладателе. Жуткий флер, сотканный из тошнотворных миазм, стал незримым мостиком, вопреки воле соединившим ее с этим чудовищем. Это был запах маньяка.

Что-то странным показалось Сосновскому в облике японца, в его походке. И тут Михаил понял, что это не мужчина, а женщина. Она подошла к Сосновскому, чуть сдвинув меховой малахай на затылок, и внимательно посмотрела в его лицо.

«Вот это я вляпался, мать вашу… – пронеслась в голове Михаила мысль. – Это же японцы!» Автомат пришлось бросить на снег. Уверенные ловкие руки завернули руки Сосновского за спину и быстро связали каким-то ремешком.

Михаил протянул руку к лежавшему рядом на сиденье автомату, проверил, снят ли тот с предохранителя. В боковом кармане полушубка лежал еще пистолет ТТ с запасной обоймой. Не ахти какая огневая мощь, но все же он не безоружный.

Филиппов лежал на боку, неестественно разбросав руки. Под головой расплывалось пятно крови. Лидия задохнулась от испуга и не могла вымолвить ни слова, только жарко дышала, прикрывая рот рукавицей.

Зрелище было, конечно, не для слабонервных. Мертвец лежал на спине, руки его были приподняты перед грудью, штанов не было, голени окровавлены, в двух местах белели кости, пробившие кожу. Одежда лежала здесь же на столе.

Нога не оперлась о ветку, она провалилась в пустоту, руки соскользнули, и Аленин с хриплым криком полетел вниз. Удар, снова удар боком, и из глаз полетели искры.

Теперь казалось, что все плохое осталось позади. Как у Бродского. Нет проблем, всех печалей, троек в зачетке, неразделенной большой любви.

– И сколько лет мы с тобой в итоге продружили? Года четыре? – Шесть лет, – опять поправила я, – Долгих, ты нарочно меня злишь? Думала у тебя проблемы только с русским языком, а ты и считать не умеешь. Сколько пальцев показываю? – продемонстрировала я Пашке не самый приличный жест.

Засмотриваюсь в родные зеленые глаза, и мир на мгновение застывает. Я часто борюсь с желанием подойти к Нему, крепко обнять и, уткнувшись носом в шею, негромко во всем признаться.

Если безответная любовь, то да... Очень бодрит. Как внезапный сильный град. Холодно и твердыми льдинками больно бьет. А главное – к такому не подготовишься. Ты же не знаешь, где и когда град тебя застанет?

И счастье – оно так близко. В студенческом кафе за одним столом можно было вытянуть руку и потрогать свое счастье за нос.

Уинифред оглянулась на окно. Тьма была непроглядной, казалось, что наступила самая темная ночь в мире. Но уже через несколько часов горизонт окрасится в нежные цвета утра, и все будет кончено. Раньше ей и в голову не приходило, что самые страшные преступления могут совершаться при свете солнца.

– Вижу, ты расположился с удобством. Удивительно, что ты до сих пор не попросил принести тебе карт, – надменно проговорила она. Стеллан нахмурился, по-видимому, не расслышав ни слова – рот Уинифред до сих пор прикрывала платком. – Я скучал по твоему лицу, – пробормотал он, пропуская ее замечание мимо ушей. – Знаешь, у тебя вечно такое выражение, будто ты стискиваешь за спиной нож. Очаровательное.

Она снова шагнула вперед. На этот раз Парсон вздрогнул, расширив глаза. Но она всего лишь протянула ему руку, не снимая перчатки. – Я согласна на сделку. Только помните, что обманывать меня опаснее, чем Холбрука. Он может вас убить, а я могу сделать так, что вам самому захочется умереть.

– Вы ведь знаете, что я могу убить вас прямо сейчас? – ровным тоном поинтересовалась Уинифред. – Знаю. И, признаюсь, несколько опасаюсь этого. Но если вы убьете меня, то мистера Акли найдете не так быстро, как могли бы с моей помощью. Возможно, к тому времени он тоже будет мертв.

Ее окутало тяжелое, сонное умиротворение, все тревоги отступили на задний план. Здесь, в Хэзервуде, подобное настроение накатывало на нее часто. Спокойствие, подобное штилю. Затишье перед бурей.

Кровь прилила к лицу, и Уинифред присела на корточки перед плитой, обняв руками колени. Теперь в разгоряченном лице можно будет винить огонь, а не собственный страх. Ее вдруг потянуло коснуться горячей дверцы голыми руками, чтобы унять душевные волнения болью.

С тобой мне очень трудно не поддаваться надежде.

Она не знает, что слишком хороша для меня, и я решил надеть на неё кольцо, пока она не опомнилась.

Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Поэтому должен сам довериться тебе.

Я сержусь только на тех, на кого мне не наплевать.

Я просто люблю тебя, и все. Не задумываюсь о том, кто чего заслуживает.

— Трэв, влюбиться в кого-то — не грех.

Мы все разразились смехом. Хейзел промокнула слезы под глазами. Как только мы успокоились, я поймала на себе взгляд Трентона. Когда он так смотрел на меня, я забывала о благоразумии. Мне просто захотелось насладиться молодостью и перестать слишком много думать.