Фейри всегда предлагают то, что вы желаете больше всего на свете, в красивой сверкающей упаковке, но цена всегда слишком высока. Непомерно.

Мне нельзя расслабляться и привыкать к этой девушке, и необходимо сохранять бдительность. Стоит только позволить людям сблизиться со мной, как фейри тут же превратят их в мишени. Я отказывался повторять эту ошибку.

Я собирался оставаться по эту сторону Завесы и не думать о том, что происходит в Фейриленде. Как бы сильно он ни пытался затянуть меня назад.

Но на этот раз все будет иначе. На этот раз она призовет на помощь самую настоящую, живую грозу. И она не станет поддаваться сиюминутной панике и страху, а сделает решительный шаг.

Эландер узнал этот отрешенный взгляд, плотно сжатые губы и решительно сведенные вместе брови. Она вновь пыталась унять растущую панику.

Эландер вздохнул. Он никогда не знал, что нужно делать в такие моменты, когда граница между слугой и обеспокоенным другом окончательно стиралась.

«Единственный выход — это пройти свой путь до конца».

Когда она наконец подняла на него глаза, ее взгляд нельзя было назвать мягким: в нем снова горел огонь.

Он предпочел меня своей жажде мести. Он предпочел меня своим братьям. Он предпочел меня собственной жизни.

Мое влечение к Миколаю непреодолимо. Это больше, чем просто страсть. Все мои чувства и эмоции сплелись воедино: страх, опасность, возбуждение, держимость итоска. С этим насыщенным коктейлем нечто настолько обыденное, как влюбленность, даже не сравнится. Это сила природы. Это чертово цунами. Оно берет надо мною верх.

Когда ты теряешь любимого человека, ты уже не можешь его защитить.

Любовь — это единственное, что нельзя украсть. И нельзя создать. Она либо есть, либо ее нет. И если любовь есть, отобрать ее невозможно.

— Я был трупом, когда встретил тебя, Несса, — говорит он. — Бездыханным. Бессердечным. Безжизненным. Я ничего не чувствовал. Ни о чем не заботился. А затем я увидел тебя, и эта встреча пробудила меня. Я был таким глупцом поначалу. Я был в таком оцепенении, что принял эту искру за ненависть. Будь я нормальным, я бы понял, что это любовь. Любовь с первого взгляда.

Но голос в ее голове твердил, что сальваторы — одной магии. Она с Третьим одной магии. Они были связаны, хотела она этого или нет, и связь эту можно было разорвать только смертью.

Сальваторы защищали все миры, до которых могла дотянуться их магия, и это означало, что Пайпер была сальватором своего мира, Земли. Третий был сальватором Диких Земель. Но сейчас все изменилось. На них обоих легла ответственность за миры, которых они не знали, но должны были уберечь от нашествия тварей

Магия питается эмоциями, чувствами, даруется богиней. Проклятия накладываются тварями и питаются хаосом.

Твари появлялись отовсюду: выглядывали из-за деревьев по обе стороны широкого тракта, выползали из глубоких, только что появившихся нор, и даже спрыгивали с раскидистых ветвей. Похожие на собак, огромных оленей, чудовищ из курганов, которых Третий давно не видел. Совершенно безмозглые, они следовали лишь за запахом свежей крови.

Не могла же Лерайе просто ткнуть в первую попавшуюся земную девушку и решить, что та станет сальватором? Пайпер говорили, что сакрификиумы выбирают лишь достойных. Она должна быть достойной чего-то. Должна быть достаточно сильной, чтобы вмещать в себя магию Лерайе. В ней должно быть хоть что-то кроме страха и растерянности.

Пайпер — Первый сальватор, и в ее руках Сила Лерайе. А перед ней — Третий сальватор, владеющий Временем. Вместе они способны на невозможное.

Я обвила руками талию Ашера и прижалась к нему, чтобы никто — ни ангел, ни смертный — не смог снова отнять его у меня.

— Ты хотел жениться на ней… — Потому что ее душа прекрасна. Это никогда не было вопросом физического влечения.

При всей боли, которую приносит любовь, ее отсутствие действительно портит людей.

Его веки распахнулись, и я затаила дыхание, молча ожидая, не воздвигнет ли он свои стены, не сложит ли крылья и не предпочтет ли долг своему сердцу. Я сказала себе, что, если Ашер так поступит, я прощу его, потому что его выбор будет продиктован ответственностью, а не трусостью.

Так что я осталась, и мы стали друг для друга семьей. И наша выкованная горем связь превратилась в связь, порожденную любовью.

Разумеется, в том, чтобы избавиться от Персефоны были и другие преимущества. А именно тот факт, что порой (хотя не слишком часто и вполне терпимо) она вызывала у меня чувство, будто я падаю в бесконечную пропасть, полную стеклянных потолков.

Этот непоколебимый, бесстрашный человек твердил мне, что неспособен испытывать чувства, но сейчас он все же что-то чувствовал — дискомфорт. Возбуждение. Страх.

А это самая приятная часть вступления в семью Фитцпатрик. — Он раскрыл объятия. — Твои проблемы больше не твои.

Любовь — это роскошь, которую не все могут себе позволить.

Пот, кровь и слезы были моей любимой валютой.

В итоге я растратила Облачное Желание в одно безрассудное мгновение. На злосчастную страсть, глупую влюбленность, безответную любовь. На мужчину, которого все СМИ называли Злодеем. На Киллиана Фитцпатрика.

Я уже сказал тебе: или все, или ничего. Ты сказала, что «ничего» тебя не устраивает, – так дай мне все.

Этот человек разрушил меня, мою жизнь, мои надежды и мечты. Правда, он подарил мне самый ценный подарок – нашего сына, но это произошло совершенно случайно.

Это напомнило мне, что все может быть и будет по-другому. Что у меня есть силы изменить свою жизнь.

Заметка для себя: перестань пытаться угодить людям, которые не хотят иметь с тобой ничего общего, как только у тебя появится парень. Конец связи.

Попытка причинить кому-то боль показывала только одно – больно тебе самому.

— Заставь мир восстать из пепла, Фейт.

Есть два типа людей: те, кто боится силы, и те, кто жаждет ее. Нас часто судят по тому, какие мы, а не по тому, кто мы.

— Не действие, а намерение отделяет добро от зла.

— Я твой, — прошептал он ей на ухо. — Пока не погаснет последняя звезда на небе, я полностью принадлежу тебе.

— Ты король, которого заслуживают люди, Ник. Если бы я могла загадать одно желание, то попросила бы долгую жизнь, чтобы самой увидеть твое правление.

В этот момент она дала себе личную клятву: что не потеряет себя и не позволит приручить, заставить замолчать или подчинить злой воле короля. Ради друзей она должна продолжить борьбу.

Я знаю, что у меня ужасное прошлое, и, честно говоря, я немногим лучше сейчас. У меня отвратительный характер. Я хочу убить каждого, кто на тебя посмотрит. Я не… не очень дружу со словами и чувствами. — Он делает глубокий вдох, и я понимаю, что парень волнуется почти так же сильно, как я. — Но я люблю тебя, Камилла. Я никогда не причиню тебе боль. Здесь ты можешь мне верить.

Просить меня сблизиться с ним — все равно что просить завязать дружбу с гремучей змеей.

Ключ к Энцо Галло — его сыновья. Но не Данте — тот слишком осторожен. И не Себастиан — он даже не гангстер. А вот Неро… Этот безрассудный, мстительный мелкий засранец. Слабое звено.

Когда я за рулем, я ощущаю полный покой. И даже немного счастья. Ветер обдувает мое лицо. Когда я прибавляю скорость, все кажется чистым и светлым. Я не замечаю мелкие детали — трещины, грязь и уродство. Но только до тех пор, пока не останавливаюсь.

Я смотрю на девушку. Смотрю по-настоящему в этом сумрачном, искаженном потоками дождя свете. Ее кожа будто сияет изнутри. Спутанные от влажности кудряшки обрамляют голову, словно безумный нимб. Огромные темные глаза полны грусти. Я вижу в них настоящую боль.

Эовин попыталась перехватить его взгляд. Очень хотелось посмотреть ему в глаза. Хотелось снова почувствовать их особую связь, дать ему понять, как сожалеет, и убедиться, что Харад понимает ее. Понимает как никто другой.

Она ненавидела чувство, когда не знаешь, чего ожидать. Чего ждут от нее самой.

Эовин слушала и не верила собственным ушам. Это не имело никакого смысла, и она поражалась, как кто-то в здравом уме хотя бы на мгновение мог принять за чистую монету подобную историю. Не находилось слов, чтобы комментировать эту глупость.

Казалось, в этот миг замедлилось само время. События развивались так неудержимо, и при этом Эовин видела все настолько четко и ясно, что от нее не ускользнула ни одна подробность жуткого происшествия.