Нет ничего более опасного для человека, чем то, что скрыто внутри него.

Лето на северных островах подобно взмаху стрекозьих крыльев. Всего за несколько недель оно оборачивается осенью, а затем и зимой; и так каждый год.

Перед вами как раз такая легенда, из песни Народа, которую спел для меня китобой, а значит, она столь же правдива — или лжива, — как сладкие обещания сирен.

Она понимала, как заманчив зов моря — мрачный, но романтичный, сулящий свободу.

Некогда все мы жили в океане. Его соленая вода еще течет в наших венах, и наши слезы — напоминание о нем.

У океана много голосов. Он поет голосами гринд, дельфинов. Волн у берега. Тысяч птиц. Воет ветром в далеких утесах. Но красивее всех звучит песня шелки, чудесного народа, который охотится с тюленями и танцует с волнами.

– Просто я люблю тебя, только и всего. – Я тоже тебя люблю. – И мне жаль… – Тебе жаль, что ты любишь меня? – спрашиваю я и чувствую, как жар внутри меня уступает место внезапному холоду. – Нет! – Его глаза – его прекрасные небесно-синие глаза широко раскрываются. – Я никогда не смог бы об этом пожалеть. Я буду любить тебя всю жизнь. – Ты хочешь сказать, вечно? – Я смеюсь. – Я за.

Я жду, что он скажет что-нибудь остроумное, насмешливое или просто абсурдное, как может только он, но он не говорит ни слова. Он просто продолжает обнимать меня и не мешает мне обнимать его. И пока этого достаточно.

Я ощущаю стеснение в груди при мысли о том выборе, который ему приходится делать, о том грузе ожиданий, который лежит на его плечах. Этот груз неподъемен. И он продолжает нести его. Всегда. Однако это вовсе не значит, что он должен нести его в одиночку.

Я всю жизнь бежал от той судьбы, которую выбрал для меня отец, но теперь мне ясно – выбора у меня нет. Эта судьба настигнет меня, хочу я того или нет, ее не избежать. Второй раз мне это не удастся, ведь сейчас на кону стоит счастье Грейс.

За всю мою паскудную жизнь я никогда ничего не боялся – не боялся жить и совершенно точно не боялся умереть. Но появилась Грейс, и теперь я живу в постоянном страхе. Я боюсь ее потерять и боюсь, что, если я ее потеряю, то вместе с ней из моей жизни уйдет свет. Я знаю, каково это – жить во мраке, ведь я провел в нем всю мою чертову жизнь. И я не хочу возвращаться туда.

Квини понятия не имеет, что такое ТикТок. Наверное, какое-то мощное оружие. Так что она «за».

Нет, стареть благопристойно – это скука смертная. Нужно стареть с огоньком, так чтоб дым столбом, и тогда будет чем гордиться.

Любовь подобна молнии, которая может вдруг ударить с неба, на котором нет ни единого облачка.

Все ведьмы втайне радовались лишней возможности пообщаться с людьми. Айви любила обмениваться идеями и знаниями. Квини хотела заполучить подопытных для своих изобретений. Руби любила наряжаться, блистать перед публикой. Иезавель обожала флирт, соблазнение. Что до Урсулы, то ей были интересны людские ауры и гадание по руке, возможность прикоснуться к чужой жизни, порыться в самых темных ее уголках.

Мартини должен быть как помыслы любовников – чем грязнее, тем лучше.

Дружба – самое сильное в жизни волшебство.

Я не просила быть такой или иметь странные уши. Учитель физкультуры настаивает, чтобы я прибирала волосы назад: «Зойла, хвостик!», как будто больше не на что смотреть, когда я вхожу в спортзал. Если я откидываю волосы назад, мне приходится всё свое внимание направлять на свои чёртовы уши, представлять их круглыми и маленькими, как у любого из моих одноклассников.

Неизвестный и неконтролируемый дар — самый опасный. Ты человек, наделённый эльфийскими способностями, и если мы не объединим в тебе обе эти природы, никто не знает, что произойдёт.

...он [да Винчи] много рисовал с натуры (и впоследствии, когда уже сам обучал молодых художников, неизменно говорил, что лучшим учителем является природа). Но если у него не было возможности по какой‑то причине работать с натурщиком, он использовал глиняные фигуры, одетые в красиво задрапированные одежды, и зарисовывал, как ложатся складки этих драпировок...

...Боттичелли написал множество изящных тондо и фигур обнаженных женщин: например, до сих пор в Кастелло на вилле герцога Козимо хранятся две великолепные картины. На одной из них из морских волн рождается Венера, окруженная богами ветра, которые направляют к берегу морскую раковину со стоящей в ней богиней. На другой — Венеру осыпают цветами Грации и боги природы, возвещающие приход весны.

Возрождение, или Ренессанс, с одной стороны, просто переходный период от сурового, пронизанного религиозным духом искусства Средневековья к яркому, реалистичному и многообразному искусству Нового времени. С другой — это важнейшая (несмотря на свою краткость) эпоха в истории живописи, скульптуры и архитектуры. И не только. Часто говорят, что Ренессанс — это стиль жизни.

– Как думаешь, есть смысл спрашивать его о Тарпе? – спросил Бернард. Ханна пожала плечами. – Можно и… Остаток фразы потонул в грохоте выстрела. – Ложись, ложись, ложись! – заорал Бернард, прежде чем успел осознать происходящее, и толкнул Ханну на землю.

– Где вы были прошлой ночью? – спросил Бернард. – Какая разница? Не дома. – Фрэнк Джульепе был найден мертвым в своей квартире прошлой ночью. Тарп вытаращил глаза, а потом расхохотался безумным смехом, полным злобы и удовлетворения. – Правда? Сдох, значит?! Отличные новости! Мир стал лучше! Он мучился? Надеюсь, что да!

– Вы знаете, что у осьминога на вашей шее всего шесть ног? – спросил Митчелл, убирая фото в карман. – Ага, – ответил бармен. – У осьминогов восемь ног. Губы бармена дрогнули. Не глядя на Лонни, он ответил: – У этого – шесть.

Джейкоб совершенно не помнил, как арестовывал Блейза за кражу со взломом и писал рапорт. Скорее всего, это было не особо интересное дело… Получите, распишитесь – тюремный срок. К тому же с тех пор прошло больше пяти лет. Выслушав это пояснение, Митчелл поинтересовался, не забывает ли Джейкоб принимать таблетки от Альцгеймера. Уязвленный, тот лишь сухо усмехнулся.

– Любил, значит, повеселиться… – протянула Ханна. – Ага. Ящик оказался набит секс-игрушками. Здесь были фаллоимитаторы, вибраторы, наряды для ролевых игр, включая несколько пар наручников, тюбики смазки, мужские мастурбаторы… Презервативов Ханна насчитала пачек восемь. То ли Фрэнк Джульепе был оптимист, то ли правда вел очень активную половую жизнь.

– Почему вы упорно зовете меня Дэвином? – Потому что это твое имя. – Меня зовут Майки! – Не заливай! Мы прекрасно знаем, что ты – Дэвин Деркинс. – Дэвин Деркинс? – удивленно переспросил арестант. – Это ж мой приятель! Так вы думаете, что я – Дэвин? Ха! Вы не того взяли! У Дэвина грипп, вот он и попросил меня помочь. Я не ваш клиент! Отпустите меня!

От Великой Германии в 1945 году не осталось даже фундамента, на котором можно было что-либо построить в будущем, – так в то время думали практически все... Германию спасла следующая мировая война, которая, к ее счастью, началась уже в 1946 году. Главные события Холодной войны разворачивались там же, где проходили Первая и Вторая мировые войны: в Европе.

Бурное рождение европейского национализма после окончания Первой мировой войны привело к страшным для человечества последствиям. Однако национализм тогда мало кто заметил. Внимание империалистов было приковано к коммунистам, поскольку Красная угроза пришла в Лондон, Париж, Нью-Йорк...

В отличие от Венского конгресса 1815 года, на котором немецкий народ выступал триумфатором, Парижская мирная конференция 1919 года стала для него невыносимым позором. Между двумя этими гигантскими дипломатическими ярмарками... имеется еще одна большая разница. Венский конгресс принес Европе столетний мир. Парижская конференция стала лишь недолгой передышкой между двумя мировыми войнами.

В 1919 году немецкому народу удалось избежать гражданской войны благодаря крепкому здравому смыслу, а также прогрессивным взглядам всех слоев немецкого общества... Остается только удивляться, как всего через 15 лет то же самое в принципе общество пойдет на поводу у экстремистов, столь безумных, что никого подобного история человечества еще не знала.

К концу 1918 года четырех из шести начавших войну империй не существовало... Двум выжившим победителям, англичанам и французам, досталась пиррова победа. После очень короткого периода триумфа этим двум империям предстоял не менее долгий, мучительный и унизительный путь на дно истории, нежели тот, на котором оказались в 1918 году Германская, Российская, Австро-Венгерская и Османская империи.

Европейский национализм, рожденный в конце XVIII века Великой французской революцией, окончательно созрел к началу XX века, и закончиться без мировой войны, по законам общественного развития, он был просто не в состоянии. Величайшая трагедия заключается, однако, в том, что одной мировой войны, чтобы покончить с национализмом, человечеству оказалось недостаточно.

У любви, оказывается, нет четких границ, в существование которых она всегда верила. Это не море, которому свойственно утекать сквозь пальцы, если не сжимать их изо всех сил. И не деньги, которые можно заработать, отказаться от них или на что-нибудь обменять. Любовь может быть неизменной. Может быть определенной и надежной, или же неистовой, как открытое пламя.

На пороге стоит девушка. В тусклом свете на веранде она похожа на героиню поэм, которые он читал в школе, прежде чем бросил ее, или на aos sí – сидов из материнских рассказов. Его глаза приспосабливаются к свету, лицо незнакомки мало-помалу обозначается яснее. Ее волосы, распущенные и золотистые. Ее кожа, белая, как сливки. Уэс собирается с силами, готовясь к неизбежным мукам любви.

В самой глубине души Маргарет уже знает, чем кончится подобная история. И что случается с людьми, которые стремятся к недосягаемому. Может, в другой жизни она и осуществит мечту. Но не в этой. Погоня за этим лисом не принесет ей ничего, кроме погибели.

Но если вожделение настолько порочно, зачем же Бог создает девушек, подобных Маргарет?

Девушкам вроде нее не до мечтаний. Они заняты выживанием.

Вы живете в таком красивом мире. – Он обвел взглядом залу и потом снова посмотрел ей в глаза. – Но теперь вы знаете, чем мы рискуем.

Это будет обман, и их обоих ждет будущее без любви. А что потом? Мы все будем несчастны до конца дней?

У красоты не одно-единственное лицо.

Интересно, каково это: всю ночь веселиться, танцевать, пить шампанское и ни о чем не тревожиться?

Трудно найти подходящего джентльмена: из правильной семьи, образованного, наследника крупного состояния – и при этом еще и темнокожего.

— Удавил бы вас, но, к сожалению, я всего лишь строчка, пишусь по памяти и, видите ли, хваткими конечностями не располагаю. — Так ведь я тоже. И шея моя неписана, так что мне будет с того, если найдете чем и сдавите? Согласные на гласные наедут? Безграмотно получится, и ладно.

Изгнанный из Помпеи отшельник наблюдал с холма, как отрекшийся от него город накрывает лава и черный пепел. В истории не было человека счастливее.

Если я и больной в самом деле, то сумасшедший, не умалишенный. Что ни говори, а это не то же самое. Сойти с ума — это волевое решение, а лишиться его — как быть ограбленным.

Те, кто умер, уже не смущают и сами не смущаются, когда разлагаются вонюче, шляпы не сняв, — совсем манер в этом плане не имеют, а претензий никто и не высказывает. Разве что говорят: "Ну, это ж мертвец. Что с него взять?" И правда, а в остальном мертвые — удобные в своей непритязательности люди, как их ни крути.

.. реальность, дрянь эту, мы у себя не потерпим. Только чистые иллюзии, верно, господа? Иллюзии, и ни капли по существу.

Вот так высунешь нос из зоны комфорта, втянешь им свежий воздух авантюрной жизни и с непривычки подавишься насмерть. Спертый ведь тебе роднее.