– Палосаари? В Курккио? И владельца морозилки, старого алкоголика, зовут Хенри Пеккари? – Именно, – Похьянен кивнул. – Вы знакомы? Он здесь, у меня, – он показал через плечо большим пальцем. – Хочешь взглянуть? Щеки Ребекки вспыхнули. – Нет. Но Хенри Пеккари – мой дядя. А Рагнхильд – тетя. Почти, потому что мама была в их семье приемным ребенком.

Рагнхильд отошла в сторону, чтобы не загораживать свет потолочной лампы. Но в следующий момент поняла, что рыться в морозилке и дальше ей не придется. Потому что в рукаве была рука. Которая заканчивалась кистью со скрюченными пальцами.

Следующей была гостиная, и там Рагнхильд увидела Хенри. Он лежал на диване на спине. Неподвижный, лицо отвернуто к стенке. Такой маленький, сжавшийся, он напомнил Рагнхильд остатки быстроходной лодки, которые они как-то нашли в иле на реке: части киля, что-то от шпангоута – в общем, посудина свое отслужила.

– Простите, инспектор, но боюсь, что речь действительно может идти о населении почти всей Земли. – Я не очень понимаю, что… – В понедельник у нас был день открытых дверей. И через эти двери, фигурально выражаясь, действительно прошли тысячи людей. Ким зажмурилась от охватившего ее разочарования. Потому что убийцей мог быть любой из них.

– Китс?.. – произнесла она в трубку. – Вы мне срочно нужны. – И вам тоже доброе утро. – Мне надо вам кое-что показать. Я нашел ответ. Абонент отключился. А она даже не догадывалась о том, что у кого-то был какой-то вопрос…

Ким расстегнула молнию сумки. Две юбки, пара брюк. Две рубашки, пакет с белым кружевным бельем, еще не распечатанный. Пара туфель, небольшая пилюльница, наполненная лекарствами, и что-то в боковом кармане. – И куда же собиралась наша Белинда Эванс? – поинтересовался Брайант. Ким достала из бокового кармана три презерватива. – Мне кажется, гораздо важнее не куда она собиралась, а с кем.

Китс опустил простыню до уровня груди и придержал ее правой рукой, чтобы она не съехала дальше. – Аккуратно потяни ее на себя, – велел он сержанту. Брайант выполнил его просьбу, и Стоун увидела, как Белинда повернулась на бок. – А теперь приподними ее волосы на затылке, – распорядился судмедэксперт. Ким чуть не задохнулась. На коже убитой была вырезана буква Х.

– То есть вы за ней присматривали? – С чего вы это взяли? – Она приподняла одну бровь. – Ну, вы же живете рядом. И у вас одинаковые вкусы во всем, что касается одежды и украшений. Вы время от времени проверяли как она живет. Очевидно, ухаживали… – Офицер, мне очень жаль огорчать вас, но мы с сестрой не выносили даже вида друг друга.

Ким повернулась к своему напарнику. – Черт побери, Брайант, ты что, опять взялся за свое чтение? – В принципе, Карл Юнг говорит… Его слова были прерваны звуками кашля, раздавшимися где-то сзади. Стоун повернулась – и чуть не задохнулась. – Боже, – прошептал Брайант, и оба они уставились на человека, стоявшего перед ними. У Ким было такое впечатление, что перед ней возник призрак.

Когда он хотел захлопнуть дверцу экипажа, она придержала ее рукой. Взгляд Милларда – подчеркнуто учтивый – скользнул по ее перчатке и остановился на лице. – Да, мисс Бейл? Она наклонилась вперед. – Не мешайте мне выполнять мою работу, Миллард. Старик поклонился. – Конечно, мисс. Делайте вашу работу. А я буду делать свою.

Мисс Саттон пришла в неописуемый восторг. Она даже немного привстала с кресла, словно возбужденный ребенок. – Мисс Оукс, это же п-просто замечательно! – Прошу прощения? – Можно считать, это исторический п-прецедент! Вы хоть п-представляете себе, что это означает для прав женщин Англии? Да что там – для п-прав женщин всего мира!

Злость бурлила внутри нее, шипела. Она так долго сдерживала ее, что это чувство казалось ей теперь незнакомым... и восхитительным. Уинифред прошиб ледяной пот, хотя в кабинете было жарко. Он угрожает разоблачить ее? Идиот, идиот, идиот!.. Она убьет его прямо сейчас!

В темноте Уинифред видела лицо юноши будто через полупрозрачную вуаль, но заметила, как его глаза едва заметно расширились. Мистер Дарлинг боялся. И что самое замечательное – он боялся ее.

Уинифред хотелось узнать, кто зашел в кабинет, но незнакомец замер у двери. Впрочем, какая, к черту, разница, кто это? Свое дело она уже сделала. Но если ее все-таки увидят… Можно будет попрощаться с работой. Возможно, и с жизнью тоже, но об этом Уинифред предпочитала не думать.

Уинифред преспокойно затянула шнурок и поднялась, отряхивая платье от насевшей пыли. Слова мужчин ничуть ее не тронули – они смогли бы ранить ее достоинство, только если бы оно у нее имелось, а до ее самолюбия им было не дотянуться.

Амбиции — дело хорошее, но иные элементы повседневной жизни нельзя пропускать.

<...>ты можешь все делать правильно, и все равно провалиться в конце. Мы не можем контролировать других людей — иногда мы не можем даже себя контролировать.

Женщины хотят, чтобы любовь была романом, а мужчины — рассказом.

Великие литературные работы рождаются из желания сбежать, но ты должна знать, куда ты бежишь. Аудитория последует за тобой куда угодно, если ты уверена в направлении.

Все в жизни либо предупреждение, либо причина.

Внутренняя речь есть максимально свернутая, сокращенная, стенографическая речь. Письменная речь есть максимально развернутая, формально бо- лее законченная даже, чем устная. В ней нет эллип- са. Внутренняя речь полна ими.

Образование понятий возникает всякий раз в процессе решения какой-нибудь задачи, стоящей перед мышлением подростка. Только в результа- те решения этой задачи возникает понятие.

Развитие является ключом к пониманию вся- кой высшей формы.

Но, как известно, речевое понимание между взрос лым и ребенком, речевой контакт возникает чрезвычайно рано, и это, как уже сказано, дает по- вод многим исследователям полагать, что понятия развиваются столь же рано.

Любой хороший вор, который стоит своих денег, может выкрасть нужное и получить за это плату, — говорит он, обводя рукой множество выставленных предметов. — Но великий вор знает, что самые ценные вещи — это секреты.

Принц Эльфар улыбается и смыкает мои пальцы вокруг игровой фигурки, закрывая ее в потной ладони. — Игра началась. Пешки и зрители ждут первого хода. Твоего хода. Потому что, бросив этот кубик, ты понесешь ответственность за все, с чем столкнутся участники. Бросок за тобой, Эмили.

Самый могущественный фейри королевства — мой заклятый враг, и все оружие, что у меня есть, — это любовь и страсть. Я чертов купидон.

— Я не хочу снова исчезнуть, — шепчу я. — Если это случится, я верну тебя.

Привычка Купидона. Острая необходимость исцелить разбитое сердце.

Полицейский медленно поднялся, не выпуская ноутбук из рук. Невё следил глазами, как он спускается по склону к маленькому мостику, переходит на ту сторону ручья к парковке и садится в свою машину. Ручей спокойно пел свою песню. Торговый агент покрылся холодным потом. У него было такое впечатление, что он разговаривал с самим дьяволом. И в лесной тишине вдруг раздались его отчаянные рыдания.

- Кто-то вошел в лабораторию сегодня утром и унес биоматериал вместе с печатью. Еще секунду Сервас переваривал эту информацию. Его молчание не укрылось от Катрин Ларше. - Не знаю, что и сказать тебе, Мартен. Однако у меня нет ни малейших сомнений, что это именно кража. - Как можно украсть пробу, предназначенную для анализа ДНК, из лаборатории полиции? – изумился он.

- Вы в курсе нападения в Ницце? - Что? Какое нападение? - Резня в церкви полчаса назад. Трое убитых, у двоих перерезано горло. Нападавшего нейтрализовала муниципальная полиция. Страна на грани социального взрыва. Давайте, шевелитесь!

Он обвел взглядом обращенные к нему лица. Сколько таких совещаний он провел? Сколько расследований завершил, сколько тайн разгадал? Ему удалось поймать самого опасного серийного убийцу из всех, кого знала эта страна, студентов и детей-убийц, чудовищную супружескую пару, любителя змей, астронавта-убийцу… Иногда ему хотелось все бросить, и пусть кто-нибудь придет на смену. Но что еще он умел делать?

- И все же вы, с вашими-то оценками, проситесь в Уголовную полицию… - Я уже говорил, майор, что в Школе полиции вы – настоящая легенда. Работа с вами – все равно что сбывшаяся мечта. Я чувствую, как у меня подскакивает уровень серотонина, - прибавил он.

- Его глаза… Я их разглядел в свете фар… Когда он обернулся, то есть, я хочу сказать, когда он удивился, увидев машину… Он уже был сильно напуган… Он не машины испугался, это было что-то другое… Такого страха я никогда ни у кого не видел.

Одно из первых зарегистрированных исчезновений международного путешественника в долине Парвати произошло почти за двадцать пять лет до этого, летом 1991 года.

Люди спрашивают, чего я боюсь. Я боюсь непрожитой жизни, боюсь оглянуться назад в старости и пожалеть, что потратил ее на забытые вещи или попытки быть кем-то другим.

«Ты знаешь, что твой путь очень опасен?» — нерешительно спросил его тогда Тхепчанта. «Я знаю, — ответил Шетлер. — Что бы ни случилось со мной, брат, я уйду с улыбкой на лице».

Разум хочет придать смысл всему, наша жизнь должна иметь смысл, — говорит Стенч. — И это заставляет людей попадать в такое огромное количество ловушек.

Годы пролетают незаметно. Мечты молодости тускнеют, покрываясь пылью на полках терпения. Не успели мы оглянуться, как могила зарыта. Где же тогда кроется ответ? В выборе.

Она подходит и заглядывает внутрь. Там, таращась на нее, лежат на черном полотенце три человеческих черепа, лишенные кожи и плоти; вид у них какой-то нереальный, словно у учебных пособий, украденных из кабинета биологии. Вдобавок, черепа ярко раскрашены – зеленые с черными точечками.

Это открытие заставляет Гриффина отступить на шаг. Лицо у него серое. Он явно потрясен, почти что в шоке. – Все это характерный почерк различных серийных убийц, – произносит Гриффин, высказав вслух то, что у нее на уме. Джесс медленно кивает. – Причем знаменитых. Этот больной ублюдок просто их копирует, – шепчет она.

Нахмурившись, Джесс не сводит глаз с доски. Что-то в природе недавних убийств не дает ей покоя. То, что она уже вроде видела раньше. Пятеро убитых, одна из жертв – на последних сроках беременности… И слово «СВИНЬЯ», написанное кровью на стене рядом с ними. У нее пресекается дыхание.

Кара припоминает внутренность машины. Два тела – измятых, изломанных. Два окровавленных обрубка шеи – белые кости, бурая плоть, обрывки сухожилий. И две головы, уткнувшиеся друг в друга. Небрежно сброшенные в багажник, словно какой-то мусор, – мокрые волосы слиплись от крови, остекленевшие глаза широко раскрыты… – Да, – произносит она наконец. – Их обезглавили.

Она встряхивает головой, пытаясь выбросить увиденное из головы. Кто же способен такое сотворить? Только тот, для кого не существует никаких границ, кому неведомы никакие колебания. Тот – а она уже почти уверена, что это именно «тот», а не «та», – кто полностью лишен способности к состраданию.

Как только ночь вступает в свои права, чья-то рука приподнимает крышку щели для писем на входной двери. В прихожую льется некая жидкость, растекается по плиткам пола, пропитывает коврик у порога. А потом за ней следует кое-что еще – зажженная спичка. Падает на пол, и в ту же секунду с фыркающим хлопком над полом взлетают языки пламени.

Позади себя он услышал чуть слышный щелчок, успел оглянуться, и в этот самый момент пуля, выпущенная из винтовки боливийского солдата, раздробила ствол дерева, возле которого стоял майор. Богданов чертыхнулся, упал на землю и начал отползать в джунгли.