В выходной день самое главное — выйти из дома. И не то чтобы как можно раньше, а просто хотя бы выйти. Мусор вынести, например, или лук купить внизу. Но это не всегда. Хорошо ещё, если у тебя запланировано. Например, выставка, «Пушкин и обезьяны» в Дарвиновском музее.

В десятом классе, например, Птица показала мне свои портреты. Это были глянцевые черно-белые снимки. До этого я такие видела только в специальных фотожурналах. На снимках Птица смотрела из космической черноты, а ее белые волосы, как крылья гигантской чайки, трагически ломались на плечах. Помню, что я поискала и не обнаружила в себе абсолютно никакой зависти ...

Ботанический сад еще издалека приветствовал Лену двадцатиметровой араукарией, похожей на елку-акселератку. И Лена, выходя на облупленное крыльцо своего подъезда, как лонжей цеплялась взглядом за ее веселую верхушку и начинала зарядку. В отличие от Лены счастливая американская араукария могла развиваться в любом грунте – были бы условия. А именно: тишина, покой, респектабельные соседи.

Остаётся предыдущее поколение, кормившее свою любовь трудным бытом, дефицитом колготок и смежными комнатами. В эти проверенные фонды они, Майины родители, друзья родителей, их сестры и братья инвестировали все свои чувства – и вот дождались ,что они , чувства, конвертированы в трехразовое питание, свежее бельё и общую светлую радость по поводу хороших анализов.

Как только на вызов ответили, Василиса вырвала у него трубку. Она должна была требовать от милиции немедленного действия. Время сейчас работало против ее родителей. А может быть, их уже поздно было спасать.

Падая, Василиса умудрилась просунуть руку в открытый проем тумбочки. Там, на полке стоял баллончик со слезоточивым газом. У бандита был пистолет, он запросто мог выстрелить в ответ, но Василиса подумала об этом уже потом, когда нажала на клапан.

У боевой гранаты сначала шумно срабатывает запал, а потом уже происходит взрыв, но Матвей как-то не подумал тогда об этом. Душа ушла в пятки, но с места он не стронулся и даже глазом, кажется, не моргнул.

Особенно Матвей в армии хлебнул. Он в спецназе служил, там сапогами в морду вполне законно били, на прочность проверяли, да и вообще. Столько злости тогда накопилось. Если бы их в Чечню отправили, то они всех там порвали бы.

Ей казалось, что в самом низу ее живота разлилась вязкая патока, на которую тут же слетелись осы с щекотными крыльями. Василиса внутренне сажалась в ожидании укусов. Но вдруг это будет совсем не больно?

Он резко обошел черный «ауди», водитель которого не притормозил, как на то рассчитывал Глеб. Послышался шум, с каким соприкоснулись машины. – Вот козел! – возмутился Глеб.

Проклятие праймусов: мы способны питаться лишь теми чувствами, причиной которых послужили сами.

Некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть ради них жизнью.

Существуют вещи, которые мы можем изменить, и вещи, которые мы должны принять.

Они праймусы — демоны, которые похищают наши эмоции и питаются нашими душами.

Смертные часто боятся того, что не понимают.

Она – тот самый лучик света, который заставляет меня идти вперед.

Олег — человек мирный, но его нетрудно завести. Для этого достаточно неосторожного слова. И тогда уже не важно, кто первым начал. Сначала в морду, потом уже извинения.

Поворачиваясь к Олегу спиной, девица облизнула его игривым взглядом, при этом потеребила мочку уха с дешевой сережкой. Она знак ему подавала, или же просто зачесалось у нее там?

Не мог он сдать Митрука ментам, воспитание не позволяло. Но крыс парень не любил еще больше, поэтому решил, что пару ребер этому козлу обязательно сломает.

Он выбрал второй вариант. Приклад смачно врезался в широкий бритый затылок. Человек раскинул руки как крылья, но не взлетел, а мешком бухнулся на землю.

Олег бросил автомат назад, удерживая его за ствол и цевье. Он метил прикладом в грудь, а попал в голову. Слышно было, как хлюпнули слюни во рту. Или даже мозги в голове.

Олег вскочил сразу, едва только пришел в себя. В этот момент на него и обрушилось что-то длинное, твердое и тяжелое. Удар был направлен в голову, но пришелся по спине.

Ни до чего не дотрагиваясь, он вызвал из салона Демчинского фотографа с легким переносным аппаратом и просил сделать бесценные снимки, доказывающие, что редакцию посетило непознанное явление. В следующем номере выйдет сенсационная статья с фотографиями. Чтобы вы на это скажите, господа научные скептики? Погорельский заранее предвкушал, какой шум поднимет публикация в спиритических кругах.

– У него, видите ли, была теория: при помощи спиритических сеансов предотвращать покушения и вообще нанести такой вред революционному движению, от которого мерзавцы уже не оправятся. Например, узнавать, где склады оружия, подпольные типографии, когда прибывают посыльные из заграницы, где держат общую кассу, и тому подобное. Без помощи агентов и провокаторов...

На глаза попался журнал «Ребус», оставшийся на столе. И тут Клокоцкого посетила странная мысль: а не есть ли это наказание за то, что он занимался спиритизмом? Сколько раз у них обсуждались явления, которые случаются не на сеансе, а вот так, средь бела дня, неизвестно откуда. Может быть, и его кабинет навестила спиритическая сила, которая оставила такой разгром?

– Немного представляя характер вашего помощника, я бы сказал, что самоубийство – последняя слабость, которую Квицинский как умный человекмог себе позволить. Если бы захотел свести счеты с жизнью, не использовал бы такой ненадежный способ как прыжок в канал. Выбрал бы яд или револьвер. В охранном отделении револьверы имеются?

Предмет оказался тяжеловатым, не давался. Лодочник ухмыльнулся: ишь, ты, что за странность... И поднажал. Весло вошло глубоко в воду и подтолкнуло предмет к поверхности. Из воды показалось что-то продолговатое, большое, белесое с одного конца. Портнягин как увидел, так отпрянул и весло выронил. Куль маленько ушел под воду, но отпускать лодку не пожелал, прицепился к ней, прижался, как родной.

– Зеркало покажет вам то, чего вы хотите больше всего. Она увидела.Увидела воочию. Это был так прекрасно, как сон, который сниться в детстве, когда горести разгоняет мамин поцелуй. Картина, которую она видела, в самом деле, было тем, о чем она мечтала, но не могла и боялась признаться себе. И тем чего никогда не будет... – Ванзаров, – она поняла, что произнесла вслух.

Что мы, как не наши воспоминания? Кто мы без них? Где мы находимся в этой жизни? Они привязывают нас ко всем «кто», «что» и «где». Без памяти мы все равно что мертвы. Внутри амнезии я не умерла физически, но застряла между двумя мирами. Как призрак.

Прошлое не перепишешь, а будущее еще не создано. Все, что у нас было, — это сейчас.

Он дал мне так много и никогда не просил ничего взамен, и на земле не было другого места, где я хотела бы оказаться. Только с ним.

Я пытаюсь вспомнить. Что-то. Что-нибудь. В моей голове тишина. Пустота. Я потерялась.

- Ничто не длится долго, хорошее или плохое, - поправила она, и ее глаза сияли тысячами огней. - Вот почему мы должны жить так долго, как можем. Изо всех сил ловить каждый момент.

Он оттолкнулся от двери. - Я слышал, ты собралась в Нью-Йорк. Я смотрела на него, и сердце разрывалось от счастья. - Я думала, ты меня оставил. - А я сказал, что никогда от тебя не откажусь.

Железнодорожная станция в Биркенау — это спящее чудище, которое сторожит дверь в мою память. Если ткнуть его слишком сильно, оно проснется. Если оно проснется, то пожрет меня.

Иногда мне снится эта сцена. Я вижу ее ясно, четко, так, что могу разглядеть каждый волосок на его голове. И всякий раз, когда мне снится этот сон, Абек кивает в ответ на мое обещание. Как будто он доверяет мне, как будто верит. И на миг меня охватывает умиротворение. Но затем что-то меняется. Лицо Абека в моем сне искажается, и он с болью в голосе говорит: — Кое-что произошло.

За Колючими дебрями, окружающими Фейрилэнд, за самой границей нашего мира с начала времен существует Земля Испытаний. Там Хранитель ожидает тех, кто желает покинуть Фейрилэнд навсегда, кто жаждет уйти из мира грез и войти в мир смертных.

— Фаэд. Это логово для тех, о ком больше никто не помнит. Нам придают сил истории, вера и воображение, а их нехватка нас медленно убивает, даже тех, кто обитает в Небыли, до тех пор, пока от нас не останется ничего.

Я не знаю, что такое любовь, — признался я ей искренне. — Разве что это слабость, и нельзя ей позволять захватить тебя. Ведь в итоге она все равно тебя сломает.

. Душа — есть суть человечности. Мы не можем стать смертными, потому что ее у нас нет, и по той же причине мы не способны до конца понимать людей. Мы —порождения их снов, страхов и фантазий. Мы плод работы их сердца и ума. Без души мы бессмертны, однако пусты. Мы существуем, пока о нас помнят. В забытье мы погибаем. И когда мы умираем, то просто испаряемся, словно мы никогда и не являлись на свет.

Мне почти не снятся сны. Сны для смертных, людей, чьи эмоции так сильны и всепоглощающи, что проникают в подсознание. Фейри обычно не видят снов, и наши покойные умы не тревожат прошлое, будущее или что-либо, кроме настоящего. Людей могут терзать чувство вины, тоска, беспокойства и сожаления, в то время как большинство фейри их практически не испытывают.

Жители Зимнего двора не просто так замораживают свои эмоции, а чувства среди Неблагих фейри считаются слабостью и блажью. Эмоции заволакивают разум, мешают логически думать, под их влиянием можно отвернуться от друзей и двора.

Если даже весь мир встанет против нее, мой клинок будет на ее стороне.

Я не могла говорить. Не могла думать. Все, что я могла — лишь чувствовать.