«Он был обычным, ничем не выделялся, я даже не сразу вспомнил, что мы вместе учились с ним», – вспоминал одноклассник Сергея Головкина. Открыв альбом со школьными фотографиями он с удивлением и все нарастающим ужасом стал разглядывать снимки. Почти на каждой фотографии он видел на заднем плане мрачное лицо Сергея Головкина.

Меня привлекали испорченные мальчики с дурными наклонностями. К тому моменту я уже сформулировал для себя концепцию, которая давала мне ощущение справедливости, которую я восстанавливал своими действиями. Я искал только порочных, тех, кто курил, пил, предлагал им ограбить склад, и, если они соглашались, я считал себя вправе причинить им действия садистского характера.

Это же просто мясо, кожа и кости. Кожу я засолил, а мясо поджарил, но мне не понравилось. Больше я так не делал. Съел, но через полчаса меня затошнило, нездорово это.

Я им сказал: “Про Фишера слышали такого?”. Они кивнули, и я продолжил: “Ну так это я, и сейчас я буду вас убивать”. Они молчали.

Что происходит, когда секс переплетается с насилием, агрессией и удовольствием в сознании убийцы, и как эта смертельная комбинация породила самых жестоких и ужасных преступников, которых только можно вообразить? Мы действительно приберегли самое худшее напоследок, так что готовьтесь...

Что еще позволяет почувствовать себя столь могущественным или подобным богу? Что ж, есть несколько убийц, которые нашли для себя ответ на этот особенно ужасающий (хотя и риторический) вопрос. В конце концов, делать что-то ужасное с другими своими руками – это одно, но представьте, если бы вы смогли убедить кого-то другого убить, изнасиловать или замучить человека?

...мы собираемся сделать глубокое погружение в грязные воды «инцелосферы», погреться в гнилостном сиянии женоненавистнического радикализма в Интернете и выяснить причину насилия, которое мы наблюдаем в последние годы. В то время как некоторые средства массовой информации пытаются просто отмахнуться этих людей как от клоунов и неудачников...

Когда люди слышат об ужасных убийствах, они почти автоматически вскакивают, чтобы заявить, что убийца, должно быть, безумен. ...большая часть предвзятости и недопонимания в вопросах психического здоровья главным образом связана с тем фактом, что мы оказались под сильным влиянием телешоу, фильмов и книг, одержимых концепцией «невменяемости» или «невиновности по причине безумия».

Когда речь идет об убийцах и их детстве, всегда есть множество тем для обсуждения... мы собираемся разобраться, как разные типы убийц формируются в зависимости от вида травмы, полученной в раннем детстве, или от особенностей жестокого обращения.

В наши дни слово «психопат» обсуждается очень часто, особенно в непрофессиональной среде (сказали тру-крайм подкастеры). Но правильно ли мы употребляем этот термин? Он стал настолько естественной частью нашего лингва франка, что психопатом может прослыть даже сосед по комнате, если оставит на ночь свою грязную посуду в раковине.

Из хорошего прошлого ничего не осталось. А осталось за смерть старших братьев, за поругание семьи и родины — одна только месть и любовь к родине, которая не изгладилась за время первого отступления, второго отступления в Крым, бегства из Крыма, и за время трехлетней жизни в Югославии, а наоборот все растет, растет, растет...

Многие стонали и охали, что потеряли Россию, а мне Россию было не жалко, потому что я не видел там ничего хорошего. Все время война, а потом голод. Жизнь моя во время революции была похожа на жизнь животного, которому не было никакой заботы, кроме желудка. Я тоже стонал, но только стонал от голода.

Мне пришлось на пароходе отправиться в белый свет, не зная, примут или нет. Когда я попал на пароход, то вдруг со мной случилось такое, что я сам себе не мог объяснить, — мне было совершенно безразлично до всего окружающего, захотелось умереть и больше не видеть этого мерзкого мира.

Брат застрелился, папа убит на войне, тетя хотела броситься в море, но мама удержала ее за рубашку, а дальше что было, не знаю.

В дом ворвалась... шайка “зеленых” и убила маму и папу, это был такой страшный удар для меня тогда, тринадцатилетней девочки, что я несколько дней ходила как помешанная... Я осталась одна на всем большом чуждом свете и с маленькой пятилетней сестрой на руках и никого, никого из близких и родных не было у нас...

Я не помню, в котором году я выехал из Севастополя, но помню, что я ехал на пароходе под названием “Полония”. Мне жилось там плохо, потому что недоставало воды, плохо кормили. Потом нас высадили в Анхиало, и мой папа заболел тифом, его отвезли в Бургас. Потом нас привезли в монастырь, там жилось хорошо — нам выдали белье, посуду, шоколад в плитках.

Детектив Джаз должна готовиться к будущему. Ее нужно научить тому, как настроиться на роль будущего Мастера. Она должна научиться оберегать стихи, что являются Библией нашего мира. Научиться карать тех, кто проявляет к этой Библии непочтительность. Время пришло… Мои губы чуть кривятся в улыбке, и я делаю глоток кофе. Полагаю, я присоединюсь к ней на ее утренней пробежке.

– Постой. Просто выслушай. Робертс пропал. Никакой он не убийца. Он в беде. Ты это знаешь. И я тоже. – Да, есть такое ощущение. – И это дело было для него последним, – продолжает Лэнг. – Теперь оно твое. И вот мой вопрос, который чертовски важен, так что слушай внимательно. Если убийца был здесь сегодня вечером, – это ты на него наткнулась, или он следовал за тобой?

– Все чисто, – я оборачиваюсь. – А наверху? – Тоже… Будешь смотреть квартиру? – Сейчас иду, – говорю я, но с места не трогаюсь. Остается еще кое-что, что мне необходимо сделать. Я сажусь на то же кресло, где сидел убийца, и вижу зал так, как мне нужно видеть его в ракурсе убийства: глазами Поэта.

Отец наставлял меня в свое время: «Используй свое паучье чутье. Если оно в тебе покалывает, будь настороже». Сейчас мое паучье чутье не просто покалывает. Оно гремит рок-концертом, шпаря мне по нервам. И, вопреки мнению матери, жажды смерти во мне нет.

Мы примерно в полпути от участка, и я уже давно окунулась в материалы дела, когда мне в голову приходит то, что недавно сказал Лэнг: «Не могу представить себе монстра настолько жуткого, чтобы напугать Робертса». В этом и есть суть проблемы. То, что мы не можем представить себе этого монстра, не означает, что его нет.

Лэнг поворачивает ручку, выхватывает свой «Глок» и пинком распахивает дверь. Наружу в летнюю жару выкатывается встречный вал духоты. Взгляд, которым мы обмениваемся, говорит о многом. Нет ничего хуже, чем войти в техасский дом без кондиционера; хуже только техасский дом без кондиционера, где находится мертвое тело.

Я люблю этого человека за то, какой он, и несмотря на то, какой он. Все сразу. И надеюсь, что он так же любит меня.

Хотя я думаю, что моя жизнь для тебя – как чужая страна.

Я знаю, что Мэтт для меня – идеальный мужчина, я знаю, что он такой, но в его жизни есть всего несколько аспектов, которые... какие? Не отрицательные, конечно, нет, но... сложные. Странное искусство. Гольф. Мясо. Родители.

— Ты будешь страдать в жизни. Много. Много. – Эти слова, повергшие меня в ужас, она произнесла спокойно, почти улыбаясь. – Но ты выживешь!

Мертвые уходят из жизни тогда , когда умирают в наших сердцах.

Странная это штука – любовь к родине! Мы носим ее в себе, будто кровь, будто потроха. Нам достаточно оказаться разлученными с родной землей, чтобы ощутить боль, исходящую из самой глубины нашего существа, при этом никогда не ослабевающую.

Смерть – это дверь, которую никто не может запереть. В нее должен пройти каждый – в свой час, в свой день.

Желаю будущим поколениям жить в те времена, когда государство станет покровителем своих граждан и возьмёт на себя заботу об их благополучии.

Злость – это дар, который получают от рождения. Его нельзя приобрести. Те из нас, кто приходит в мир без такого оружия, как когти и клыки, проигрывают все сражения.

Еще не в полной уверенности, насколько серьезно их подозреваем, мы решили подловить маму и папу. Мы поставили им отрывки из телесериалов с похожими сценариями — серии из «Главного подозреваемого» и «Бруксайд» — в которых тела были похоронены во внутреннем дворе дома. Мы наблюдали за их реакциями, но они своим поведением никак не показывали, что им некомфортно это смотреть.

Я знала, что мама уже работала проституткой довольно долго, когда она стала привлекать меня помогать ей в этих делах. Она поручала мне и Хезер сидеть с младшими детьми. В дверь звонили, и она просто исчезала в своей комнате на верхнем этаже — и иногда успевала принять нескольких клиентов за несколько часов, прежде чем спускалась вниз.

На одном из верхних этажей дома на Кромвель-стрит был шкаф, который Стив, Хезер и я обнаружили, когда мне было около восьми лет. Он был забит женской одеждой и обувью. Мы любили наряжаться в них и так играть. Лишь намного позже я осознала, что в этом шкафу лежали вещи девушек, которых мама и папа убили в этом доме, а одежду решили сохранить

Мама становилась все более жестокой, раздражалась на нас по малейшему поводу, который только ей удавалось отыскать. Она бросала кастрюли и сковородки нам в голову, и один раз вообще напрочь вырубила Стива, разбив об его голову стеклянную чашу для запекания.

В младенчестве мама позволяла нам спать наверху, где она могла за нами присматривать. По этой причине в те первые годы нашей жизни подвал всегда был свободен для мамы и папы, и они могли делать там все, что хотели. К тому времени, как они переоборудовали подвал в нашу спальню, там было кладбище. Под нашими кроватями, которые стояли на свежеуложенном бетонном полу, скрывались невообразимые секреты.

В последующие дни, когда было найдено тело моей сестры Хезер и других девушек, мне было трудновато принять, что папа был виновен во всем том, что с ними случилось. Сложно четко отделить друг от друга две грани папиного характера — он был не так жесток, как мама, и даже иногда защищал нас, когда она нападала на нас, вне себя от ярости.

В каком-то журнале Лиза прочла, что идеальный женский живот выглядит как перевернутая суповая тарелка. Выходит, у нее все отлично. Да, все отлично — и волосы, покрашенные в рыжину, и кожа. И ноги — балетные, мамины, длинные и сильные.

На улице было почти жарко — такая ранняя и теплая весна! Синоптики и сами удивлялись аномальной погоде. Впрочем, они всегда и всему удивляются. Словно не ученые со сложнейшими приборами, а бабки-предсказательницы. Все у нас аномальное — и погода, и страна. Аномальное и непредсказуемое.

Вот и вопрос — для чего нужно идти на компромисс? Во имя чего простить и забыть? Чтобы сохранить статус? Чтобы были спокойны родные и близкие? Или для того, чтобы не провести старость в бедности и одиночестве?

Я никому не жалуюсь. Никого не гружу. Не скулю, не плачу и не устраиваю истерик. Я переживаю свое горе одна. Переживаю, как умею. А то, что предательство — горе, я абсолютно уверена.

У меня не было ни кома, ни мышей, ни скелетов. У меня было все по-честному. Без вранья и притворства. Что это — нонсенс? Огромное, так сказать, невиданное исключение? Что люди просто любят друг друга, верят друг другу и им хорошо вместе?

С этой историей случилось то, что всегда случается с правдивыми историями: ее поглотило забвение.

Если я назову вам имена, это будет предательством. Тех, кого любят, не предают. Поэтому я буду молчать. А может, я просто никого не люблю.

Снова эта улыбка, которая на самом деле не улыбка. Не в этом мире. В каком-то другом он, быть может, улыбнулся бы искренне.

Человек может контролировать себя, может скрывать страх, и ярость, и печаль, и любовь, но облегчение — это единственное чувство, которое невозможно спрятать.

У них обоих было общее прошлое. Что могло быть очевиднее, чем разделить и будущее?

На фото Нейт, без рубашки, на каком-то пляже. Этот парень когда-нибудь прикрывает торс?

Я словно вечно веду борьбу сама с собой: сердце жаждет биться от волнения и драйва, но поймано в тиски страха.

Слова о любви приходили мне в голову, но обычно звучали в будущем времени: «Я мог бы ее полюбить» или «Возможно, однажды я ее полюблю». Чертова ложь. Я уже ее люблю. Люблю прямо сейчас.