На дворе стоял мрак, такой густой, что сунь в него палец, останешься без пальца

Лечение нашей больной любви, которая каждое утро стареет на год. Так как любовь нельзя вылечить ни в поликлинике, ни в операционной, тем более в условиях войны, я обратилась к опыты целителей

Однажды утром я проснулась от чувства того, что стала внучкой своей души

Нужно вовремя открыть свое прошлое, ведь у него тоже есть свой срок годности и он может истечь...

Сколько бы миров ни существовало, вечно только одно - радость...

Она все чаще мечтала о мужчине, именем которого можно было бы умываться каждое утро

Будучи анти-музой, я препятствовала возникновению новых книжных миров.

Один поцелуй, и они украдут ваши идеи, мечты и желания. Они разрушат ваши жизни, если вступят в них.

Если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось

Жаль, что люди не имеют отличительных знаков, по которым можно было определить, что они злые. Тогда по крайней мере можно было понять, кто перед тобой.

Музы вырвались из книжного мира в реальность, чтобы дарить писателям всего мира поцелуи. Так возникли другие книжные миры, которые ожили в Литерсуме.

Прекрасное ощущение – знать, что ты преодолеваешь сложности не в одиночку.

В этом не было никаких сомнений, потому что любовь ощущалась по-другому. Любовь была похожа на Ларкина. Правда, он никогда не целовал ее, но в этом и не было необходимости. Потому что каждое слово, каждое прикосновение и каждая улыбка Хранителя выказывали ей ту привязанность и признательность, которые мужчина испытывал к ней, и принцессе не приходилось выискивать их самой.

Черты лица женщины выглядели строгими, но любовь, о которой говорила Эриина, все еще мерцала в ее глазах. В ней, казалось, жили две души — властительницы и матери. Властительница желала крепкого союза, мать — счастья для своей дочери. — Сначала познакомься с Дигланом.

– Что это была за песня? – прошептал Ли. – У нее нет названия. – Откуда она? Полуэльф открыл глаза. Взгляд, обратившийся на Ли, казался стеклянным. – От меня. Я сочинил ее некоторое время назад. – Ты композитор? – Нет, я просто тот, кто любит музыку.

Уже через несколько секунд Бурлак чувствует лёгкий укол в шею. Как комар укусил. Только изображение перед глазами начинает меняться. Вместо неприятной физиономии Геращенкова появляется куда как более приятное лицо Риты, которое он уже начал подзабывать. Она что-то беззвучно шепчет. Капитан вслушивается и пытается разобрать слова. Но ничего не получается. В конце концов он просто теряет сознание...

Бурлак-Ратманов мгновенно персонифицировал в толпе шустрого типа в серой кепке. Держа в руках живого петуха, явно украденного, тип взмахнул на подножку отъезжающего трамвая. И поминай, как звали. Бежать – не бежать? Он мог бы. И с высокой долей вероятности догнал бы негодяя. Но... Новое и преступное «второе я» потихоньку одерживало верх. Бандит Ратманов, кажется, побеждал полицейского Бурлака.

– Ох уж эти доктора, ничего не разрешают, – подобострастно пошутил хозяин. – На вашу сумму могу предложить хороший серебряный порт-табак. За небольшую плату нанесу гравировку, если хотите. – Покажите, – попросил Ратманов, а сам мысленно считал секунды. Когда дошёл до пятидесяти, наклонился к ювелиру и сказал спокойным голосом: – Мы вас сейчас ограбим, а вы не сопротивляйтесь. Для вашей же пользы..

Так… Ранение очень кстати – можно ссылаться на частичную потерю памяти, пока научишься правильно себя вести. Держись этой линии, переспрашивай, запоминай, проси рассказать, что было раньше. Вали всё на голову – и присматривайся. Но как так – опер, человек с правильным знаком, вдруг очутился в теле бандита? Да ещё на сто одиннадцать лет раньше. Было бы смешно, если бы не было так страшно!

Всё мешается в жизни Бурлака. Такой многогранной и одновременно такой короткой. А опер, ещё даже не зная всего этого, быстро идёт к группе людей на шоссе. Впереди слышатся неразборчивые крики и вот уже звуки перестрелки. Фигуры в темноте падают. Но Бурлак не останавливается. Он совершенно не боится смерти. А потом перед ним разворачивается устрашающее и кровавое зрелище.

Москва начала 20 века – отнюдь не Москва 21-го. Те же Неглинная, Петровка, Лубянка и Маросейка. Только вместо чуда техники с надписью «Это электробус», вездесущих доставщиков «Яндекс Еды» и уткнувшихся в айфоны таргетологов и продакт-менеджеров – неспешно прогуливавшиеся господа в сюртуках и котелках, дамы в длинных платьях и шляпках с диковинными перьями, застёгнутые на все пуговицы гимназисты...

– Однажды в этой машине мне пришлось в Симферополь везти труп. Он рядом со мной сидел. Меня трижды останавливали гаишники. И я им говорил, что, дескать, мужик перебрал. И я доставил труп куда надо. На кладбище. Теперь знаю, как это делается.

Когда Амок ударил одну бутылку о другую и в его руках оказалось оружие, торчащее смертельными стеклянными лезвиями, говорливое землячество сразу куда-то делось.

Не раздумывая, она бросилась на него со своим изогнутым ножом, он увернулся, к ней рванулось землячество, оглашая коктебельский ночной воздух истеричными разноголосыми криками, какие можно было услышать разве что в горных расщелинах далекой Армении.

А дальше произошло нечто совершенно неожиданное – Амок заорал. Бессвязно заорал во всю мощь молодых своих легких, хрипло и надсадно, даже с каким-то чувством освобождения – он выплескивал из себя нервное напряжение, с которым жил последнее время.

- Наверняка мы не единственные. Женской своей дубленой шкурой чую дыхание нехорошего ветра. Вы оба в опасности. И ты, и Светка. С похоронами Леночки ничего не закончилось.

«Значит, говоришь, затягиваются раны, – мысленно обратился он к Свете. – И глазки открываются, и улыбка все шире... Если так дальше пойдет, спрыгнет она однажды с каменного стола в морге и пойдет бродить по коктебельским набережным...»

Вся эта чепуха, всякие там карикатуры в «Сэтердей ивнинг пост», где изображают, как парень стоит на углу с несчастной физиономией, оттого что его девушка опоздала, — все это выдумки. Если девушка приходит на свидание красивая — кто будет расстраиваться, что она опоздала? Никто!

Когда человек начинен такими знаниями, так не скоро сообразишь, глуп он или нет.

А увлекают меня такие книжки, что как их дочитаешь до конца — так сразу подумаешь: хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется.

—Настанет день, — говорит он вдруг, — и тебе придется решать, куда идти. И сразу надо идти туда, куда ты решил. Немедленно. Ты не имеешь права терять ни минуты. Тебе это нельзя.

Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом — ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть.

Мезоамериканцы верили в магию, особенно в числа 4, 9, 13, и строили свою жизнь по указанию жрецов, колдунов и предсказателей, без одобрения которых и шагу ступить не могли. Вся их жизнь состояла из тщательно выполняемых ритуалов. Чтобы вымолить дождь, майя, например, жгли каучук, веря, что валящий клубами черный дым притянет настоящие тучи.

Солнце уже высоко стояло над горизонтом, когда Ишиптлатли в сопровождении жрецов подошел под музыку к основанию Великой пирамиды и поставил ногу на первую ступень. Вот и все, ему осталось сделать сто четырнадцать шагов, по числу ступеней пирамиды, и его путь будет окончен. Он оглянулся. Вся площадь была запружена народом в парадных одеяниях.

Позади послышался шорох, Элой обернулся, чтобы поделиться с женой своими сожалениями, и вдруг увидел, как ожили пятна света, проходящие сквозь листву. На него взглянули в упор желтоватые глаза ягуара, и послышалось хриплое дыхание хищника. Элой почувствовал, как у него слабеют ноги. Бежать поздно. Правда, в его руках был топор, но мог ли он замахнуться на божественного Ягуара — самого Шбаланке...

Многие светлые умы безуспешно бились над расшифровкой письменности майя, пока это не сделал кабинетный ученый, ни разу до того не бывавший в Америке, советский майянист Юрий Кнорозов. Его открытие было встречено, мягко говоря, с недоумением: не может быть, чтобы он «обскакал» американцев, не вылезавших из археологических экспедиций, проходивших в тех краях!

Аманор и Ванатур связывают с урожаем и армянским Новым годом. По легенде бог природы Ванатур женился на богине Аманор. Когда он делал предложение, подарил ей яблоко. Так появилась традиция прощать друг друга в новогоднюю ночь и дарить близким яблоки, а Ванатур стал единственным в мире богом угощения.

А что же Тамара? Говорят, она не умерла и поныне. Спит прекрасная царица в золотой колыбели и ждет, когда народ ее разбудит. Рассказывают еще, будто она растворилась в воздухе и с тех пор незримо помогает каждому жителю своей страны…

Говорят, будто прикован Амирани к скале, что вкопана в одну из пещер Кавказского хребта. Здесь его печень постоянно выклевывает орел, а преданный Курша лижет цепь и старается истончить. Но каждый год перед Страстной пятницей кузнецы, присланные Гмерти, обновляют эту цепь. Есть поверье, будто раз в семь лет пещера раскрывается и можно увидеть несчастного Амирани.

Sin is a thing that writes itself across a man’s face. It cannot be concealed.

There is no such thing as a moral or an immoral book. Books are well written, or badly written. That is all.

Live! Live the wonderful life that is in you! Let nothing be lost upon you. Be always searching for new sensations. Be afraid of nothing.

His beauty had been to him but a mask, his youth but a mockery. What was youth at best? A green, an unripe time, a time of shallow moods, and sickly thoughts.

Бедный Федотка — сиротка. Плачет несчастный Федотка: Нет у него никого, Кто пожалел бы его. Только мама, да дядя, да тётка, Только папа да дедушка с бабушкой.

Плыли по небу тучки. Тучек — четыре штучки: от первой до третьей — люди; четвертая была верблюдик.

Знаешь ли что? — сказал брат сестре. — В школу мы еще успеем. В школе те- перь душно и скучно, а в роще должно быть очень весело. Послушай, как кричат там птички; а белок-то, белок сколько прыгает по веткам! Не пойти ли нам туда, сестра?

Ты не лебедь ведь избавил, Девицу в живых оставил; Ты не коршуна убил, Чародея подстрелил. Ввек тебя я не забуду: Ты найдешь меня повсюду, А теперь ты воротись, Не горюй и спать ложись».

«Бог с тобою, золотая рыбка! Твоего мне откупа не надо; Ступай себе в синее море, Гуляй там себе на просторе».

— Такое воспитание губит моих детей. Я не хочу, чтобы они дрались, ссорились и выгоняли гостей. Им будет трудно жить на свете, и они умрут в одиночестве.

«Не вычёркивай меня из списка!» – вдруг вспоминаю я, и стою оглушённая, не вытирая слёз, под цветущими деревьями, под легчайшими облаками, – посреди жизни, весны, солнечных пятен на тротуаре, снующих-свиристящих в кронах миндаля птиц...