Мы примерно в полпути от участка, и я уже давно окунулась в материалы дела, когда мне в голову приходит то, что недавно сказал Лэнг: «Не могу представить себе монстра настолько жуткого, чтобы напугать Робертса». В этом и есть суть проблемы. То, что мы не можем представить себе этого монстра, не означает, что его нет.

Лэнг поворачивает ручку, выхватывает свой «Глок» и пинком распахивает дверь. Наружу в летнюю жару выкатывается встречный вал духоты. Взгляд, которым мы обмениваемся, говорит о многом. Нет ничего хуже, чем войти в техасский дом без кондиционера; хуже только техасский дом без кондиционера, где находится мертвое тело.

Я люблю этого человека за то, какой он, и несмотря на то, какой он. Все сразу. И надеюсь, что он так же любит меня.

Хотя я думаю, что моя жизнь для тебя – как чужая страна.

Я знаю, что Мэтт для меня – идеальный мужчина, я знаю, что он такой, но в его жизни есть всего несколько аспектов, которые... какие? Не отрицательные, конечно, нет, но... сложные. Странное искусство. Гольф. Мясо. Родители.

— Ты будешь страдать в жизни. Много. Много. – Эти слова, повергшие меня в ужас, она произнесла спокойно, почти улыбаясь. – Но ты выживешь!

Мертвые уходят из жизни тогда , когда умирают в наших сердцах.

Странная это штука – любовь к родине! Мы носим ее в себе, будто кровь, будто потроха. Нам достаточно оказаться разлученными с родной землей, чтобы ощутить боль, исходящую из самой глубины нашего существа, при этом никогда не ослабевающую.

Смерть – это дверь, которую никто не может запереть. В нее должен пройти каждый – в свой час, в свой день.

Желаю будущим поколениям жить в те времена, когда государство станет покровителем своих граждан и возьмёт на себя заботу об их благополучии.

Злость – это дар, который получают от рождения. Его нельзя приобрести. Те из нас, кто приходит в мир без такого оружия, как когти и клыки, проигрывают все сражения.

Еще не в полной уверенности, насколько серьезно их подозреваем, мы решили подловить маму и папу. Мы поставили им отрывки из телесериалов с похожими сценариями — серии из «Главного подозреваемого» и «Бруксайд» — в которых тела были похоронены во внутреннем дворе дома. Мы наблюдали за их реакциями, но они своим поведением никак не показывали, что им некомфортно это смотреть.

Я знала, что мама уже работала проституткой довольно долго, когда она стала привлекать меня помогать ей в этих делах. Она поручала мне и Хезер сидеть с младшими детьми. В дверь звонили, и она просто исчезала в своей комнате на верхнем этаже — и иногда успевала принять нескольких клиентов за несколько часов, прежде чем спускалась вниз.

На одном из верхних этажей дома на Кромвель-стрит был шкаф, который Стив, Хезер и я обнаружили, когда мне было около восьми лет. Он был забит женской одеждой и обувью. Мы любили наряжаться в них и так играть. Лишь намного позже я осознала, что в этом шкафу лежали вещи девушек, которых мама и папа убили в этом доме, а одежду решили сохранить

Мама становилась все более жестокой, раздражалась на нас по малейшему поводу, который только ей удавалось отыскать. Она бросала кастрюли и сковородки нам в голову, и один раз вообще напрочь вырубила Стива, разбив об его голову стеклянную чашу для запекания.

В младенчестве мама позволяла нам спать наверху, где она могла за нами присматривать. По этой причине в те первые годы нашей жизни подвал всегда был свободен для мамы и папы, и они могли делать там все, что хотели. К тому времени, как они переоборудовали подвал в нашу спальню, там было кладбище. Под нашими кроватями, которые стояли на свежеуложенном бетонном полу, скрывались невообразимые секреты.

В последующие дни, когда было найдено тело моей сестры Хезер и других девушек, мне было трудновато принять, что папа был виновен во всем том, что с ними случилось. Сложно четко отделить друг от друга две грани папиного характера — он был не так жесток, как мама, и даже иногда защищал нас, когда она нападала на нас, вне себя от ярости.

В каком-то журнале Лиза прочла, что идеальный женский живот выглядит как перевернутая суповая тарелка. Выходит, у нее все отлично. Да, все отлично — и волосы, покрашенные в рыжину, и кожа. И ноги — балетные, мамины, длинные и сильные.

На улице было почти жарко — такая ранняя и теплая весна! Синоптики и сами удивлялись аномальной погоде. Впрочем, они всегда и всему удивляются. Словно не ученые со сложнейшими приборами, а бабки-предсказательницы. Все у нас аномальное — и погода, и страна. Аномальное и непредсказуемое.

Вот и вопрос — для чего нужно идти на компромисс? Во имя чего простить и забыть? Чтобы сохранить статус? Чтобы были спокойны родные и близкие? Или для того, чтобы не провести старость в бедности и одиночестве?

Я никому не жалуюсь. Никого не гружу. Не скулю, не плачу и не устраиваю истерик. Я переживаю свое горе одна. Переживаю, как умею. А то, что предательство — горе, я абсолютно уверена.

У меня не было ни кома, ни мышей, ни скелетов. У меня было все по-честному. Без вранья и притворства. Что это — нонсенс? Огромное, так сказать, невиданное исключение? Что люди просто любят друг друга, верят друг другу и им хорошо вместе?

Не важно, насколько сильно ты любишь: сила любви бессмысленна, если она перевешивает способность прощать.

Трудно признать, что браку пришел конец, когда любовь еще не ушла.

Беда в том, что любовь и счастье могут существовать друг без друга.

Он понимает, что, хотя обнимает меня обеими руками, удержать меня не может. Он уже давно не может меня удержать. Трудно удержать того, кто давно ускользнул.

Я называю это танцем разводящейся четы. Первый партнер делает попытку поцелуя, второй ее отвергает, первый делает вид, что не заметил. Мы уже давно танцуем этот самый танец.

На фото Нейт, без рубашки, на каком-то пляже. Этот парень когда-нибудь прикрывает торс?

Я словно вечно веду борьбу сама с собой: сердце жаждет биться от волнения и драйва, но поймано в тиски страха.

Слова о любви приходили мне в голову, но обычно звучали в будущем времени: «Я мог бы ее полюбить» или «Возможно, однажды я ее полюблю». Чертова ложь. Я уже ее люблю. Люблю прямо сейчас.

Я бы отдал все на свете за возможность сократить расстояние между нами, обнять ее и дать выплакаться на моей груди. Но сейчас ей нужен не я. А тот, кто ей действительно нужен, к сожалению, ушел навсегда.

Я так сильно люблю ее, что в случае нашего расставания на месте сердца останется дыра.

Любовь к тебе делает меня эгоистичным и жадным. Я хочу, чтобы ты была только моей.

Как развивать близкие отношения с семьей, обрести чувство безопасности и близости, если родители показали обратное? С одной стороны, я страдала от беспрестанного молчания их поколения, с другой – не хотела слушать странные истории. Это противоречие определило мое развитие. Сколько моих сверстников испытали подобное?

Как же часто мне приходилось кочевать, разбивая палатку в новых местах. Одинокий караван. Я и я. От расставания к расставанию я теряла себя, и все связи с семьей постепенно стерлись. Осталось лишь ничего. Ничего и несколько пустых чемоданов.

Музыка Леди Гаги была такой, что заставляла дважды мыть голову только ради того, чтобы петь ее под душем еще несколько лишних минут. Но это не просто потрясающая песня — было что-то еще. Это странное состояние приходит каждый раз, когда я пою то, что мне действительно нравится: словно два полярно противоположных чувства наполняют меня одновременно, глубокая меланхолия и полная эйфория.

У меня не было мечты без фанатов. Без них я была бы просто девушкой, которая любила петь.

На самом деле я поняла, что иногда самый страшный способ — это лучший способ.

Действительно ли будущих айдолов искали в залах грязных караоке-салонов? Это казалось слишком банальным, чтобы произойти в реальной жизни.

Профессиональное пение — это не только чувства. Ты не можешь все время отключать свой мозг. Часто это трудно выполнить — требуется дисциплина.

Так все и было, это все его за- тея. Он соблазняет богатых женщин. Он просит у них деньги в долг, дорогие подарки, наличные, что угод- но. И без труда выманит у них еще больше, если ре- шит, что это возможно.

Я любила его так, как можно любить в восемнадцать: головокружительной и всепоглощающей любовью.

Просто… я вижу вас вместе, и все так… так и должно быть. Вы любите друг друга и проявляете любовь самыми простыми способами.

Фильм, ставший для Лиама Салливана последним, снискал невероятный успех у зрителей и критиков. В одном из редких интервью незадолго до смерти он, сидя под сливовым деревом в цвету, под шум вечных вод океана сказал, что, подобно Доновану, увидел, как осуществилась его мечта. Он снял прекрасный фильм вместе с женщиной, которую любил шестьдесят лет,

Они ищут ее. Все без исключения. И когда ее най- дут, люди в масках навсегда окажутся за решеткой.

– И чего же я хочу? – Нового персонажа для роликов. Тебе скучно, а я кажусь веселым вариантом, но ты ошибаешься. – Вообще-то мне уже весело. Ты интересная. – А ты странный. – И красивый. Не забывай об этом.

– Разбуди меня, когда доедем. – Поцелуем?

– Причисляешь себя к великим? – Если не стремишься к вершине, остается только ползать у подножия горы. – Это твой статус в «На Связи»? – Смейся-смейся. Однажды ты увидишь меня на обложке журнала, вспомнишь этот вечер и заплачешь.

Поворачиваю голову, Кирилл зеркалит мой жест. Смотрит внимательно, с увлеченностью и жгучим любопытством. Нет, Джек Фрост, ты мне не подходишь – слишком хороший.

Самое важное, что у нас есть – возможность выбора. Судьбы не существует. Когда вы говорите, смирившись с неудачей, «так суждено», вы выбираете эту неудачу. Говорите «я такой», выбираете таким быть. Наши силы ничем не ограничены, а чувства могут длиться бесконечно долго, если вы их выбрали и продолжаете делать это каждый день.