Уязвимость начинается там, где тебе есть что терять.

Иногда мы делаем что-то ради забавы и не осознаём последствий. Так уж устроена жизнь.

Настало время быть смелой.

Игра с огнем наделяет невероятной силой. Вот только ты не успеваешь понять, когда начинает пылать твое сердце.

Тайна истинной великой любви заключается в том, что поначалу ты ее отрицаешь и сомневаешься в ее существовании. Пока она безжалостно тебя не поглощает.

Умеют ли тени шептать? Есть ли у тьмы глаза? Бывает ли у тьмы вкус страха?

С каждым поцелуем ты крадешь еще одну частичку меня.

Любовь всегда означает готовность чем-то жертвовать.

И тут последовал второй для меня шок за этот вечер. Между моим и соседским гаражом пролегала неосвещенная тропинка. И оттуда, с этой тропинки, мужской голос неожиданно произнес: — Выстрелишь, и я разнесу тебе башку. Боковым зрением я увидел руку, выступающую из темноты, а в ней пистолет. И опустил ствол. Шах и мат.

В тюрьме, кажется, шьют мешки для почты, но я добьюсь для тебя спецзаказа: сшить мне сержантские погоны, — думала я. — У меня твоя машина и твои ключи. Я знаю, где были ты и твой «Остин» перед смертью Дельмонта и как ты оценивал будущее место преступления. Тебя и твою машину видели рядом с мостом, с которого Дельмонт упал. Как ни банально звучит, я держу тебя, Браун, за задницу.

Уверен, у вас найдется немало эпитетов для описания человека, который убивает других людей за деньги. «Чудовище», вероятно? Но как бы вы меня ни назвали, не забудьте добавить «профессионал».

И снова — иные времена, иные нравы. Прошлое — чужая страна и все в этом роде. Сегодня презрительное отношение к констеблю «Пивная бочка» Грейториксу могло бы навлечь на меня неприятности, но боже, какие это пустяки по сравнению с его домогательствами к девушкам-офицерам, — а ведь он остался безнаказанным!

Если у меня есть на вас компромат, я могу вас шантажировать… то есть вредить вам. Либо вы платите мне — шантажисту — и теряете кучу денег, либо я рассказываю полиции, и вы садитесь в тюрьму. Единственный способ выбраться — убить меня… или заплатить, чтобы меня убили.

— На самом деле я убийца, — сказал он. Я не знал, что ответить. Вот вы что бы сказали?

— Дим, рюкзак. — Отдам за поцелуй. Прекрасно. Объятия были. Теперь это. Он ее сегодня хочет окончательно довести до инфаркта? — В детстве я не ставила тебе таких условий, котик. — Но мы больше не дети, Ась.

— Ты замерзла? — Н-нет. — Но ты вся дрожишь. — Это не от холода. — Волгина, ты скоро станешь вся синяя. — Как небо? — Как замороженная рыба. Пошли греться.

— Мне кажется, я умираю от любви, Ась. — У тебя это пройдет. — У меня это давно.

— Я буду любить тебя и без всяких достижений, колючка. Ты же знаешь, да? В груди затрепетало. Дыхание оборвалось. Он так мягко произнес это «люблю», что Ася всерьез задумалась, нет ли в его аптечке нашатыря на случай, если она упадет в обморок. Конечно, он имел в виду, как подругу, но ее разум уже растворился в розовой сахарной вате, вопя от счастья.

Возможно, чтобы нас любили, недостаточно просто стараться. Нужно, чтобы другой человек тоже этого хотел.

"Врачи сходятся во мнении, что сидячий образ жизни — один из злейших врагов долголетия"

"Если в каждом нашем действии будет хотя бы намерение не навредить окружающей среде, не нарушить ее баланс, это само по себе может принести в сердце ощущение покоя"

"Первое, что я бы предложил, — это провести осознанный и глубокий анализ своей личности"

"Многие исследователи, изучавшие образ жизни окинавцев, сходятся во мнении: привычка выстраивать прочные, устойчивые связи в рамках моаи — одна из главных причин их знаменитого долголетия".

"Они реже всех в мире страдают хроническими западными заболеваниями, такими как диабет или рак. Суицидов здесь почти не бывает, а слова ≪пенсия≫ и вовсе нет в местном диалекте"

"Но одно стало для меня настоящим откровением: я обнаружил, что средняя продолжительность жизни в Японии заметно выше, чем в остальном мире"

Подозрительный предмет действительно похож был на человека, голова, руки, ног уже не видно, их скрывал мелкий кустарник по верхней кайме обрыва. Но глаза не блеснули на свету. Возможно, человек успел закрыть их. Но почему он стоит? Почему даже не шевелится? И стоит, как будто не живой.

Борис ожидал увидеть привязанного к дереву и расстрелянного Рафаэля, но место манекена занимал Ворокута. Он сидел на земле, спиной к дереву, на шее толстый слой скотча, голова поднята, во лбу пулевое отверстие.

И ведь хватило ума наброситься на Бориса с кулаками. Шагнул к нему, замахнулся, но нарвался на подставленную ногу. Борис ударил его в низ живота на стыке тазовой и бедренной кости. Удар удался, Марков согнулся в поясе и, заскулив, подался назад.

Ворокута отбросил пистолет, и это сыграло с Борисом злую шутку. Теперь он решил, что противник струсил, и теперь его можно брать на испуг. Он уже не собирался убивать, просто замахнулся топором. Рука вдруг оказалась в захвате, как будто в железные тиски попала, топор полетел куда-то вслед за пистолетом.

Рафаэлю стреляли в голову и в пах, Борис насчитал четыре дырки вверху и шесть внизу. Еще три пулевых отверстия над головой. Стрелок мазал, и не трудно понять, почему. На большом камне, откуда, судя по гильзам, бил карабин, стояла разбитая бутылка с остатками коньяка на донышке.

Борис с пистолетом в руке вошел в дом, из прихожей — в холл, направо лестница на второй этаж, налево каминный зал. Там Борис и увидел человека, который стоял за мягким уголком. — Стоять! Не двигаться!

Все произошло настолько неожиданно и стремительно, что никто не успел ничего понять. Миг – и все шестеро телохранителей оказались поверженными, а вместе с ними и сам Амулу. Амулу скрутил лично Костров.

Белокобылин подошел вплотную к пленнику, играя ножом. Походка у него была легкая и пружинистая, как у зверя, который готовился сделать смертельный прыжок. Действительно, все здесь было понятно.

Все произошло почти мгновенно – путник-одиночка не успел даже опомниться, а значит, не оказал никакого сопротивления. Будучи обезоруженным, связанным и опрокинутым на песок, он таращился на неизвестных ему людей, и крутил головой.

В том месте, где дорога делала крутой изгиб, а россыпи валунов подбирались к самой обочине дороги, вдруг возникли человеческие силуэты. Силуэтов было семь – это спецназовцы сосчитали мгновенно. А в том, что это были враги, а не друзья, не было никакого сомнения.

При слове «Мали» Белокобылин победно улыбнулся, ткнул кулаком в бок Гадюкина и выразительно щелкнул пальцами по своему горлу. Жест был понятен: мы с тобой спорили, ты проиграл, значит, за тобой долг, бутылка французского коньяка.

Сражению этому не видно конца, и идет оно с переменным успехом. Вот совсем недавно Модибо Тумани одержал над повстанцами победу. Это была громкая, впечатляющая победа. Шутка ли – взять в плен Амулу – одного из вождей, да еще и обезоружить целый повстанческий отряд!

Он поравнялся с раскидистым дубом, когда сзади, совершенно бесшумно, на шею ему накинули удавку. Кулумбетов инстинктивно попытался просунуть пальцы между горлом и верёвкой, одновременно резко отшвыривая сумки назад, чтобы сбить нападавшего с ног. Он изо всех сил рванулся вперёд, но тут же почувствовал, как на него наваливаются ещё двое.

- Всё, Антон, тянуть больше нельзя, - сказал он так, будто это Равчеев оттягивал операцию. - Банда становится всё наглее. Завтра Кулумбетов должен выехать из гостиницы. И пусть сделает все, чтобы эти недочеловеки клюнули на приманку! Готовьте операцию.

- Можете описать, кто на вас напал? Это очень важно! Мужчина попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Равчеев повторил вопрос, но пострадавший только покачал головой и снова закрыл глаза от боли.

Равчеев присел рядом, внимательно осмотрел землю: трава примята, в песке отпечатались глубокие следы. Рядом – пуговица, кусок ткани, похожий на подкладку от пиджака. - Били здесь, - тихо сказал он, - потом волокли к опоре. Видишь, кровь на гальке? А вот тут, - он указал на темное пятно, - добивали.

Костюм на мужчине был дорогой – серый, с легким блеском, явно не местного пошива. Галстук аккуратно завязан, рубашка белоснежная, отчего пятна грязи и крови на груди выглядели неестественно. Обувь, черные кожаные туфли, начищены до блеска. Туфля с левой ноги слетела и валялась в метре от тела.

На влажной земле, почти у самой опоры, лежал человек. Сначала Сергей решил, что это очередной пьяница. Но, подбежав ближе, он замер: мужчина лежал на спине, в неестественной позе, лицо было странным, будто восковым, вокруг головы темнело пятно, уже подсохшее, но еще заметное даже на сыром песке.

Титов добрался до одного из гитлеровцев раньше Шубина и, обхватив того рукой за шею, повалил на землю, одновременно ударив ножом под ребро снизу вверх. Немец, охнув, кулем свалился на землю.

Еще час ушел на то, чтобы пробраться до намеченного кустарника. Глеб оказался прав. Едва он подполз к кустам чуть ближе, как заметил шевеление веток, и подал знак Артемьеву и Титову о том, что впереди залег немецкий дозор. Те поняли, и, разделившись, стали обходить опасное место, намереваясь зайти с тылу и напасть на дозорных сзади.

Фашисты наседали, не давая окруженным со всех сторон бойцам расслабиться хотя бы на секунду. Натиск длился минут двадцать, затем накал боя стал снижаться, а вскоре атака и вовсе захлебнулась. Немцам не удалось застать красноармейцев врасплох, как они это задумывали, и потому запал энтузиазма у них быстро иссяк.

Глеб вернулся и снова спрыгнул в окоп. Бежать дальше, даже по подлеску, было опасно, а в планы Шубина не входило погибнуть, так и не установив, вышли ли немцы им в тыл и на правый фланг.

Не заботясь, что его могут увидеть, Глеб запустил в небо сигнальную ракету, предупреждая об опасности. Потом бросился в сторону подлеска и выскочил как раз в том месте, где стояли два орудийных расчета, прикрывающие фланги. – Разворачивай стволы! – крикнул он.

Глеб передал стоявшего немца Артемьеву, кивком приказал отвести его в сторону и убить, а сам, присел возле второго дозорного на корточки. – Вы не должны меня убивать. - испуганно залепетал немец. - Я все расскажу. Спрашивайте.

Нет, плененных тюремных охранников оставлять в живых было никак нельзя. На войне как на войне. И Богданов хриплым голосом отдал приказ…