Я сел за руль. Бросил грустный взгляд в сторону своего дома и тронулся с места. Развернулся и повел машину в обратном направлении. Вот оно, благородное рыцарство, любезное женскому сердцу. Черт бы его побрал.

Такие простушки, как я, не могли быть в его вкусе. Да и такие, как он, никогда не внушали мне доверия.

Группа с названием „Freedom Fly“ никогда не продаст свою свободу никакому продюсеру

Сейчас я мог играть только с Яной. Она была навяз- чивой идеей, которая меня вдохновляла, прекрасной мелодией, которую мне захотелось сыграть.

На душе становится легко и приятно. Словно тревога растворилась, соприкоснувшись с его словами, как сладкая вата, которую кинули в чай.

Разве мы не должны ненавидеть друг друга? Будто главному злодею в фильме по ошибке подсунули чужой сценарий, и теперь ему приходится играть доброго волшебника.

В нем есть что-то притягательное: умение слушать, загадочный образ, глубокие переживания...

Мысль о том, что без Марка моя жизнь – как этот зал, полный людей, с которыми не о чем говорить, – рвет изнутри на части.

В груди распускается что-то теплое, невесомое, будто крылья вырастают за спиной.

Человека по умолчанию считают хорошим, пока он не сделал плохое

У любого найдется парочка-другая ненавистников, а уж у успешного предпринимателя и подавно.

И вот еще что: кто громко кричит о мести, тот порой и делает грязную работу сам.

Хочешь войны – иди к тем, у кого она в крови. Я выбрал путь, где дела надо решать холодной головой, а не кулаками. И это не святость, это прагматизм.

Ведь женская месть – страшная сила. Это только в мусульманских странах многочисленные жены живут дружно, обхаживают своего господина и растят детей. Хотя я и подозреваю, что многоженство выглядит не так уж и радужно. Каждая женщина желает быть единственной и не хочет делить супруга ни с кем.

Я снова начала давить на педаль тормоза. Однако моя нога проваливалась все глубже и глубже, как будто бы я стояла на краю пропасти. Меня объял страх, нет, не страх, это был ужас! Автомобиль продолжал нестись, как ракета, а я… я была бессильна что-либо сделать. Кажется, я попыталась закричать, но мой голос потонул в гуле двигателя…

Он медленно, без единого скрипа, вскинул оружие. Ствол смотрел в ту сторону, откуда доносились звуки. В прорези прицела плясала чернота развалин, и он понимал, что сейчас решается все: друг или враг. Слишком много «волков» в человечьем обличье бродило в этих стенах.

Выстрелы грянули почти одновременно, разорвав вечернюю тишину в клочья. Анна вжалась в солому, зажмурившись и заткнув уши, но звук все равно прошил ее насквозь. Когда она решилась открыть глаза, двое стояли на ногах, а третий - человек в горных ботинках - лежал на земле лицом вниз, неестественно подвернув руку.

Человек в ботинках, поняв, что обнаружен, медленно, с нарочитым спокойствием, выпрямился во весь рост. Он поднял руки, показывая, что безоружен, сделал шаг вперед, на открытое место, и сказал по-немецки: - Не стреляйте, я свой.

Правый каблук соскользнул с осыпавшегося кирпича. Сосновский на мгновение завис над пустотой, вцепившись пальцами в щель между камнями. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он выдохнул, прижался щекой к шершавой стене и заставил себя двинуться дальше.

- Нет, его тут ждали, - возразил Коган. - Засада это, лейтенант. Снайпер стрелял бы сюда через окно с улицы. И полковник не стал бы стрелять в снайпера из пистолета, потому что снайпер мог находиться на расстоянии метров в сто от него. А полковник стрелял в дверной проем, который ведет в другую комнату. Вон туда. Пулю уже смотрели?

Вдруг под ноги ему закатилась ручная граната. Ничего другого оперативнику не оставалось, как броситься в оконный проем. Над головой грохнул взрыв, вспышка, за которой последовал треск деревянных конструкций, что-то обрушилось, а Крымов, удачно приземлившийся на кучу песка, вскочил на ноги и бросился к зарослям черемухи на краю участка.

Вот Бафомет превратился в огромного зверя с телом быка и головой льва, он попытался вцепиться в горло противника… и тут же Мортус стал гигантским скорпионом и нацелил на Бафомета огромный хвост, вооруженный страшным жалом.

Но священная фибула сохранилась, ее хранили как зеницу ока, передавали из рук в руки, и, когда она попадала к человеку, который был способен в полной мере воспринять священную силу и направить ее в нужное русло, на свет появлялся великий мастер…

Когда его предупредили, что он попадет в чисто женский коллектив, Арсений не имел ничего против. Он любил женщин, и женщины любили его… Но это! Эти отвратительные тетки… мало того, что они раздражают его самим своим существованием, они еще и травят его, как таракана дихлофосом!

Сейчас я очнулась от мыслей и осознала себя в чужой квартире, точнее, не в квартире, а в подвале, где из дверей вылезают решетки, а шкафы сдвигаются сами собой.

Снова я ехала в метро и думала о своей жизни. Казалось бы, люди разводятся, снова женятся, заводят еще детей, а потом как-то все это совмещают.

Та подбежала к бочке, проверяя, плотно ли та закрыта, и увидела в ее крышке трещину. Удивившись, попыталась просунуть в нее ноготь — большая деревянная планка оторвалась. В нос ей ударил сильный отвратительный запах. Она заглянула внутрь бочки… И тут же Ван Чжэ, наливавший толстяку чай, чтобы тот прополоскал рот, услышал оглушительный вопль.

— Когда его эмоции немного улягутся, я хочу с ним поговорить. — Фан Му смотрел прямо на Бянь Пина. — Ответы у него. — Хорошо. — Тот отвел взгляд, чувствуя, как сердце начинает колотиться. — Я все устрою. Хорошо знакомый ему Фан Му вернулся.

Тело взрослого мужчины, с поникшей головой и опущенными руками, «стояло» у стены. Этому жуткому вертикальному положению оно было обязано десяткам полос серебристого скотча, плотно приклеившим его к поверхности.

Дверь была приоткрыта лишь на небольшую щель, однако даже так было видно обилие брызг крови на кафельном полу.

Фан Му усмехнулся. — Готовлюсь к лекциям, преподаю, работаю над проектами — тихая, спокойная жизнь… — Но это не то, чем тебе в первую очередь следует заниматься. Управление общественной безопасности, полицейский вуз — эта форма ведь все еще на тебе? — Бянь Пин взглянул на него. — Тебе стоит принять свою судьбу как данность. То, что предназначено тебе делать, от тебя не убежит.

Тяжелые удары отдавались в ушах. Из левого глаза хлынули слезы. Он в отчаянии замотал головой. Хватит! Дверная коробка уже треснула. После каждого удара добротная деревянная дверь на мгновение прогибалась, а затем возвращалась на место. Нож по-прежнему неподвижно торчал из полотна, поблескивая холодным блеском.

Наверное мне грустно, потому что он целый день меня понимал. А именно понимания мне крайне не хватает в жизни, особенно в последнее время.

Первая влюбленность прекрасна, но ее последствия…

В книгах точно пишут правду, что от поцелуев с любимым человеком срывает крышу. Я читала сотни разных поцелуев и тысячи реакций на них, и могу точно сказать, что я испытываю их все сразу. Жарко, холодно, дышать нечем.

Я не знаю, что сказать. Ни черта больше не имеет смысла. Только она.

Как же. Скучно. Я. Живу. Как хорошо, что меня все это катастрофически устраивает.

Я влюбилась в эти глаза, я смотрела в них в самые лучшие моменты нежности, я видела их во снах и представляла их, когда думала о лучшей жизни.

Полковник не знал, в какую часть беспилотника целится Алексей, но зоркий глаз не подкачал опытного стрелка и на сей раз. Следом за звуком выстрела раздался оглушительный хлопок. Черный цилиндр принялся бешено вращаться вокруг собственной оси, а затем накренился вперед и, нещадно чадя густым дымом, понесся по параболе к земле.

Над барханами прогрохотала бешеная очередь. – Готов, – устало сообщил по рации Зуйков. Оказалось, он заметил, как четвертый вернулся к машине, чтобы воспользоваться гранатометом. Вот так вот. Если б не Серега, досталось бы отряду на орехи.

Воздух разорвала автоматная очередь. Нет, бьют в другую сторону. Куда? Судя по всему, враги видели только белуджей и не подозревали о приближении спецназа. Проводники держались молодцом. Патронов зря не тратили, но в то же время не прекращали лупить, давая понять противнику, что в ложбинке между барханами не один боец схоронился, а несколько.

Затрещали выстрелы. Кто-то вскрикнул. Водитель первого вездехода молча повалился на руль, «Симург» круто завернул и въехал в кучу песка. Бандиты выпрыгнули из машины, спрятались за ней и открыли пальбу по макушкам соседних барханов.

По правому борту на расстоянии метров тридцати от вертолета сопровождал поисковиков, издавая басовитое гудение, частично заглушаемое шумом винта, четырехметровый снаряд. Цилиндрический, обтекаемый, как торпеда, угольно-черного цвета, с короткими, полутораметровыми крыльями, установленными ближе к хвостовой части. Ракета?

Когда же Федоров понял, что обратной дороги не отыскать, что впереди смерть, когда увидел, как тянется из сплошной пыльной стены мерзкая старушечья лапа – тогда заголосил. Кричал благим матом, давясь слезами, обливаясь потом. Но поздно. Слишком далеко он от людей, слишком слаб его голос, чтобы одолеть завывания «афганца».

Мы лежим, завернувшись в простыню, в окно льется солнечный свет и это похоже на одно из моих воспоминаний, только лучше.

Я принял решение отдать все тому, что действительно имеет значение, больше никаких полумер. Все или ничего. Вот как надо двигаться вперед.

Когда я ушла от него, то что-то внутри меня сломалось, но теперь я снова чувствую себя цельной. Он сделал меня такой.

Бриэль все забыла, и я могу лишь надеяться, что даже если она никогда не вспомнит о нашем прошлом, она снова в меня влюбится.

Ты само совершенство. Ты слышишь? Это я недостаточно хорош для тебя, Бриэль. Ты – Ева, а я пришел в сад, хотя мне не следовало этого делать. Я здесь, готовый срубить дерево целиком, зная, что искушение не в яблоке, а в тебе. Разве ты не видишь, что я единственный, кто не заслуживает этого момента?

На несколько минут я позволяю себе притвориться, что в моей жизни скоро все само встанет на свои места. Есть такие основы, как восход солнца и появление луны, поэтому я цепляюсь за них, пускай мне и кажется, что все не так, как должно быть.