Конечно, он мертв. Воистину прекрасная, даже возвышенная картина. Она наклонила голову под тем же углом, как у него, чтобы подольше насладиться моментом.

Но ее подсознание было пустым, как темная бездна.

Лучше остаться с прекрасными воспоминаниями и смириться, что у некоторых вещей есть срок годности – они не для долгого хранения.

Полицейская служба научила меня: эй, ты можешь думать, что знаешь кого-то, но однажды просыпаешься и обнаруживаешь себя в браке с серийным убийцей.

Однако к идее физического устранения она пришла не сразу. Это была мрачная, коварная, поэтапная фантазия, которая в извращенном сознании постепенно обрастала реальными, логичными чертами. Сказка, которую нужно рассказать, – сказку, к которой она должна придумать финал и освободиться.

По ночам Эрмитаж, по словам сотрудников, как будто бы оживает. Громадное пространство, которое помнит самые разные события — от блистательных балов до революционной канонады, — порождает странные ощущения: то внезапный холод в пустой комнате, то чувство чьего-то невидимого присутствия... Ночной Эрмитаж превращается в пространство, где прошлое многократно усиливает свое звучание.

Утверждают, что во время строительства Михайловского замка одна нищенка предсказала: император проживет столько лет, сколько букв в надписи над парадным входом. Надпись гласила: «Дому Твоему подобает святыня Господня в долготу дней». В старинной орфографии — 47 букв. Павел I прожил 47 лет.

Нынешний Аптекарский остров носил куда более таинственное имя — Korpisaari, «остров глухого леса». Слово korpi означает не обычный лес, а дремучий, непроходимый, часто болотистый, место, где, по поверьям, водится нечисть. Петр I, основав здесь Аптекарский огород для выращивания лекарственных трав, дал острову сугубо практическое, просвещенное имя, вытеснив темный образ чащобы.

Никогда не позволяй страху распоряжаться твоей судьбой.

Все вокруг — часть меня, а я — часть этого города…

Да, я знаю, как он любил меня. Но все равно не перестаю думать о том, кто же я есть на самом деле.

Готов биться об заклад, что в вашей невеселой истории самый несчастный человек — вы сами.

Она крайне редко комментирует свою личную жизнь. В официальном заявлении подчеркивалось, что несмотря на решение жить раздельно, супруги «всегда будут заботиться друг о друге». В прошлом Стрип цитировала принципы, которые помогали ей десятилетиями: «Брак создается посредством переговоров и желания наполнить жизнь любовью и нежностью».

Она утверждает, что актерское мастерство помогло ей видеть мир глазами других людей, отказаться от категоричных суждений о людях, быть «живой и вовлеченной» в жизни тех, кого она любит. Стрип относится к своей работе не как к средству достижения славы и богатства, а как к способу глубже понять человеческую природу.

Она регулярно занимается ходьбой, йогой и пилатесом, которые помогают ей сохранять пластичность, силу и душевное равновесие. Стрип не относится к физической активности как к каторге. Она видит в ней способ поддерживать здоровье и получать энергию, а не средство для достижения идеальной фигуры. От движения важно получать удовольствие – вот ее девиз.

Философия Мерил Стрип, хоть и не сформулированная в терминах модных практик, представляет собой глубоко осознанный и внимательный подход к жизни. Он основан на принятии мира, умении отпускать и ценить простые радости, что позволяет ей сохранять внутреннюю гармонию и быть одной из самых вдохновляющих личностей нашего времени.

Мерил Стрип говорит о самопринятии не только в контексте возраста, но также и внешности, и своего места в жизни. Ее философия сводится к тому, что подлинная свобода приходит с принятием себя, своих несовершенств и своего пути, а не с бесконечным стремлением соответствовать чьим-то ожиданиям.

Однажды ты просыпаешься и понимаешь, что молодость позади. Это грустно, но вместе с ней ушли неуверенность, спешка и желание всем угождать. Ты идешь медленнее, но с большей уверенностью. Учишься прощаться без страха и ценить тех, кто остается. Старение – это принятие и удивительные открытия, это истории, которые мы в себе несем.

– Ты строишь маленькие замки из пакетиков с сахаром. Я притворилась, что не слышу его. Но, конечно же, я еще как его слышала. – Это так мило. Правда. Сахарные замки, – его губы кривились, и я никак не могла понять – насмехается он надо мной или говорит серьезно. – А ты веришь в сказки, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Однажды рыбак вытащил меня из океана, и я попросил самую прекрасную в мире девушку позволить мне умереть. Однажды та девушка ненавидела меня, спасала меня, а потом ненавидела еще больше.

Пообещай мне, что будешь жить. Обещай, мерзавец!

Я просто парень, который лежит на старом матрасе, брошенном на пол. А она просто девушка, склонившаяся надо мной, и единственная тайна, которую мне нужно разгадать. Да, начнется настоящая игра.

Я хочу всего. Я хочу отдать ей все – весь мир и все, что у меня есть.

— Ты по уши влюблен. — Почему вы так уверены? — Потому что знаю, как выглядят глаза влюбленного человека.

Тебе постоянно будет казаться, что руки грязные. Ты всюду будешь видеть кровь. И смыть ее будет уже невозможно.

Я не выстрелю. Но только потому, что считаю, что ты должна жить. Смерть бы стала для тебя освобождением. Ты продолжишь жить, разъедаемая собственной совестью, о которой говорила. Пусть тебе продолжат сниться те невинные люди, которых ты погубила. Продолжай слышать их голоса. Продолжай жить с этим.

Никогда не нужно жалеть и размышлять: а если бы. Любое наше решение несет за собой урок. Порой даже такой жестокий...

Сколько угодно подавляй совесть, рано или поздно она обрушится на тебя смертоносной лавиной. Ты будешь слышать предсмертный голос каждой из жертв. Будешь видеть их в своих снах каждую ночь.

Я идиот, потому что хочу женщину, которая является моим "врагом". Как в плохом детективном телесериале, черт возьми!

Такое часто бывает с жертвами: рассказать о пережитом, пускай даже эмоциональном насилии, издевательствах, для них значит снова оказаться в той ужасной ситуации, заново пережить боль. Девушки часто предпочитают промолчать и забыть как можно быстрее о пережитом кошмаре.

Когда человек говорит правду, особенно на эмоциях, он может спотыкаться, путаться, а продуманное заранее вранье всегда слишком гладкое, ровное, без запинки, явно внутри отрепетированное.

Осторожности меня научила работа в органах: если что-то выглядит странно или опасно, не стоит нестись туда сломя голову, хватать, дергать; более разумной стратегией будет замедлиться и понять, что произошло, как действовать максимально безопасно в сложившейся ситуации.

После работы в прокуратуре я, как и работники полиции, ищу не мифических маньяков, а отрабатываю ближний круг пропавших. Родители, мужья и жены, любовники, подруги, соседи – они часто, сами не догадываясь об этом, знают, в каком направлении лучше вести поиски. Либо – к сожалению, такова человеческая природа – сами и являются преступниками, но скрывают это под маской переживаний и горя.

Лучшая хитрость – это правда, поэтому я не стала ничего придумывать о причинах своего повторного появления.

Он говорил, и я слушала, и внутри меня росло странное чувство. Не жалость — для жалости нужно быть включенной в его боль. Это было узнавание. Я видела таких людей. Они не спиваются, как Долгов, не озлобляются, как Геннадий. Они просто выключаются. Как лампочка, у которой кончился ресурс. Выключатель щелкнул, и света больше нет.

Грунтовка, по которой я прыгала на своем БМВ, объезжая ямы, была вся в маслянистых лужах и следах тяжелой техники. Ямы тут не засыпают принципиально — видимо, чтобы подчеркнуть концепцию тотальной безнадеги.

Я осталась в полутемном подъезде, прислушиваясь к себе. Странная смесь чувств: жалость, брезгливость, раздражение. Жалость — потому что человек сломался, и сломался окончательно. Брезгливость — потому что выбрал не борьбу, а падение. Раздражение — потому что потратила утро на то, что и так было очевидно с самого начала. Но кодекс есть кодекс: нельзя отметать версии, не проверив их лично.

В конечном счете дело было не в деньгах. Дело было в азарте. В том остром, сладком чувстве, когда ты берешь в руки первую тонкую ниточку и чувствуешь, что на другом конце что-то есть. Что-то большое, опасное и живое. А когда в игру вступает настоящий азарт, все остальное — усталость, жара, риск, даже страх — отходит на второй план. Главное — не отпустить нитку. И продолжать тянуть.

Моя работа — ходить по краю, где заканчивается курортный рай и начинается человеческое дно.

Отпуск был принесен в жертву. Но жертва, как мне казалось, того стоила. Потому что эта история с обгоревшими самокатами явно была не просто хулиганством. Она тянула на большую ложь и, возможно, на большую кровь. А это, как ни цинично, самый интересный вызов для человека моей профессии.

Страх смерти — смерти, так часто настигавшей его за последнее время, — при- давал ему силы, и он все-таки умудрился выхватить этот пистолет, и мутнеющий рассудок заставил его на- жимать и нажимать курок, всаживая пули в тело шах- тера, который, и умирая, не отпускал его горла.

— Тьма с вами, с писателем и со штурманом. Но я бы на вашем месте подумал о том, что мы обязаны работать. Ра-бо-тать. Понимаете? Пусть «Сегежа» уле- тает — у нее свои дела. А мы будем править планетой. Мы останемся одни — вам это приходило в голову?

К утру вернулись в ракету и снова вышли на связь. Загребин не спал. Павлыш доложил: — Мы, Геннадий Сергеевич, сделали дырку до центра планеты. И ничего нет. Будем возвращаться. Не возражаете?

— Ну как он? — спросила она у Кирочки, которая взяла поднос из рук Гришки. — Оживает? — Вы же слышали, тетя Миля. — Кирочка показа- ла подбородком в сторону динамика, в котором успо- каивающе журчал голос Павлыша.

— Крысы там побывали? — спросил капитан. Аро ответил: — Да. Если они завладели всей планетой, мы ни- чего не сможем сделать. Крысы — хорошие санитары.

Снимок города, который капитан выбрал для вы- садки, прикрепили к стене. Сверху, с высоты тридцати километров, город казался коротконогим осьминогом, подобравшим половину щупалец. Он обнимал двумя из них полукруглую бухту, упрятав тело между высоки- ми холмами.

Судоплатов вдруг стал серьезным: - В общем, Демьянов Александр Петрович - прозвучал ты знатно! Информация твоя заинтересовала самого товарища Сталина. Теперь он лично будет наблюдать за ходом операции "Монастырь", за тобой и твоими подопечными из "Престола". У него, как выяснилось, есть какие-то особые мысли по этому делу. Понимаешь?

- Думаешь, как сбежать? - раздался за спиной хриплый голос. Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. "Седой" смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице. - Нет. Разве тут сбежишь? - сдержано ответил Гейне и отвернулся.

Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязанный шарф и, привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича: - Nicht schießen!

Гейне лежал, уткнувшись лицом в снег и не понимал, что происходит. Перестрелка между нашими и немцами продолжалась, при этом ни та ни другая сторона даже не пыталась выпустить очередь по такой удобной цели, как лежащий на белом снегу человек в темной одежде.