Симона умела петь жалобные, протяжные рыбацкие песни. Этим песням научила девочку бабушка, она пела их, когда варила пиво и готовила эль. Горе и печали не обошли ее дом стороной, но ее сердце не стало старой сморщенной коркой. Лицо ее дышало ветром и свежестью морской волны, а глаза напоминали костер, который так хорошо видеть, когда подходишь к берегу на старом баркасе, слышишь лай собак, голоса

Есть, как и всякое другое ремесло, ремесло рисовальщика: повторение форм, света и тени. А есть что-то неосязаемое, неизвестное нам. Чья-то рука водит моей кистью — и мы выходим за грань ремесла, за грань простого навыка, наработанного опытом и тренировками. И ощущаем божественное присутствие, начинается волшебство.

— Что ты, малышка, конечно, я испугался, но не подал виду. Иначе дрогнули бы все — и всё бы рассыпалось. А так все смотрели на меня, и у людей появилась надежда, люди черпали в ней силу. Люди так устроены: они должны где-то черпать силу, надежду.

Уже через несколько секунд Бурлак чувствует лёгкий укол в шею. Как комар укусил. Только изображение перед глазами начинает меняться. Вместо неприятной физиономии Геращенкова появляется куда как более приятное лицо Риты, которое он уже начал подзабывать. Она что-то беззвучно шепчет. Капитан вслушивается и пытается разобрать слова. Но ничего не получается. В конце концов он просто теряет сознание...

Бурлак-Ратманов мгновенно персонифицировал в толпе шустрого типа в серой кепке. Держа в руках живого петуха, явно украденного, тип взмахнул на подножку отъезжающего трамвая. И поминай, как звали. Бежать – не бежать? Он мог бы. И с высокой долей вероятности догнал бы негодяя. Но... Новое и преступное «второе я» потихоньку одерживало верх. Бандит Ратманов, кажется, побеждал полицейского Бурлака.

– Ох уж эти доктора, ничего не разрешают, – подобострастно пошутил хозяин. – На вашу сумму могу предложить хороший серебряный порт-табак. За небольшую плату нанесу гравировку, если хотите. – Покажите, – попросил Ратманов, а сам мысленно считал секунды. Когда дошёл до пятидесяти, наклонился к ювелиру и сказал спокойным голосом: – Мы вас сейчас ограбим, а вы не сопротивляйтесь. Для вашей же пользы..

Так… Ранение очень кстати – можно ссылаться на частичную потерю памяти, пока научишься правильно себя вести. Держись этой линии, переспрашивай, запоминай, проси рассказать, что было раньше. Вали всё на голову – и присматривайся. Но как так – опер, человек с правильным знаком, вдруг очутился в теле бандита? Да ещё на сто одиннадцать лет раньше. Было бы смешно, если бы не было так страшно!

Всё мешается в жизни Бурлака. Такой многогранной и одновременно такой короткой. А опер, ещё даже не зная всего этого, быстро идёт к группе людей на шоссе. Впереди слышатся неразборчивые крики и вот уже звуки перестрелки. Фигуры в темноте падают. Но Бурлак не останавливается. Он совершенно не боится смерти. А потом перед ним разворачивается устрашающее и кровавое зрелище.

Москва начала 20 века – отнюдь не Москва 21-го. Те же Неглинная, Петровка, Лубянка и Маросейка. Только вместо чуда техники с надписью «Это электробус», вездесущих доставщиков «Яндекс Еды» и уткнувшихся в айфоны таргетологов и продакт-менеджеров – неспешно прогуливавшиеся господа в сюртуках и котелках, дамы в длинных платьях и шляпках с диковинными перьями, застёгнутые на все пуговицы гимназисты...

Ты и есть мои крылья. Весь мой мир.

А может быть, тьма пришла вовсе не на гнев? Тьму пригласил страх, липкий подлый страх смерти и страх потери? Кая всегда теряет тех, кто ей дорог.

«Ты не должна сдаваться, ведь ты — истинная королева…»

Я не знаю, какие демоны сидят внутри тебя, но взамен обещаю, что помогу тебе с ними справиться. Будь со мной.

Только там, стоя перед ней на коленях в рунном круге, Амоа понял, что они действительно в чем-то похожи. Что она так же, как и он когда-то, готова пожертвовать всем ради кого-то очень близкого.

Нельзя контролировать человека, которому нечего терять. У которого нет желания выжить любой ценой, пусть даже не ради себя.

Он уже видел следующую цель – лежащего в крови совсем молодого боевика, который ещё подавал признаки жизни. Один из солдат Саида передернул затвор, чтобы выпустить пулю и добить его.

Егор, сидя на стуле, сгруппировался и вскочил на ноги. Привязанным стулом нанёс сильный удар в спину своего мучителя. Тот, не ожидая удара, отлетел вперед и сильно ударился головой о железную дверь, упал на пол.

Егор ждал, когда его поведут на казнь. Трезво оценивая ситуацию, он понимал, что помощи ждать неоткуда. Да и зачем?! Друзей он потерял, любимую тоже, родители… Вот родителей жалко!

Боевик вытащил из машины упирающуюся девочку лет двенадцати в синем платье и, прикрываясь ею, как щитом, стал палить из автомата по направлению стрелявших.

Через пару секунд, практически синхронно, ребята из засады произвели по одному выстрелу. Сидевшие на переднем сидении боевики дернулись и откинулись на руль и разбитое боковое стекло.

Расстояние между ними было приличное, рассчитанное по принципу «ножниц» для стрельбы по предполагаемому противнику. В маскхалатах, обложенные со всех сторон мхом, с тщательно замаскированными винтовками СВД, они не могли себе позволить даже пошевелиться.

Стараясь не думать о том, что только что произошло, как колонны качнулись, начали падать и накрыли его тьмой, он с трудом встал. Луна освещала все — статуи богов, камни, обелиски. Они отбрасывали сияние, призрачное в лунном свете. Мистика продолжалась.

Перед отъездом он поднялся на холм и с сожалением посмотрел туда, где у горизонта за болотами, возможно, прятался лесной монастырь. Что ж, он сюда еще вернется - к этим рекам, озерам, лесам. Он еще попытается узнать, что там за соснами. Что-то его зовет... Он услышал крик какой-то болотной птицы, такой пугающий.

Держась за чуть влажные стены, я наощупь добрался еще до одной дыры, вошел в совсем темную погребальную камеру и дотронулся до ее влажных холодных камней. Странное непонятное ощущение возникло у меня, похожее на предчувствие. Был это страх, что я делаю что-то кощунственное, или иной трепет?..

Странный, страстный дождь. Холодные капли падают на лицо, будто оставляя ожоги. Такое чувство, будто надо вырваться куда-то, будто голод, душа словно полна до краев какой-то прохладной чудной влагой. Говорят, что нельзя жить без хлеба, воздуха и воды, но разве человек может жить без счастья?

Нам еще надо постараться понять и услышать, ведь самое интересное происходит на грани. Надо быть свободными. Мы дадим себе полную свободу в чувствах, стиле, в восприятии древних цивилизаций. Хотя почему-то даже мне немного страшно…

Эти люди в Египте… У них своя странность. Их сфинкс величественен, но он улыбается. И его улыбка… Кто знает, может, потому, что так улыбается сфинкс, она и решила сделать это. А их жрецы ей все позволяли.

– А что мы можем поделать, если свидетелей нет? Они или убиты, или запуганы и молчат. Рано или поздно стервецы попадают в клетку. Но до этого успевают пролить кровь ведрами. У Коломбата, что сидит сейчас в Лукьяновской тюрьме, только доказанных жертв пятнадцать.

Лыков, конечно, слышал. МВД много лет получало из Минфина сверхсметные кредиты на содержание специальных отрядов, стоящих на границе Персии с Афганистаном. Якобы эти силы служили санитарно-эпидемиологическим кордоном, не допускавшим проникновения чумы в дружественную нам Персию.

В управлении поднялся переполох. Случай был из ряда вон: фартовый проник в ряды полиции и семь месяцев получал сведения обо всех секретных операциях. Люди Андреева рассердились не на шутку. Уже через сутки они отыскали Гаврилу в Подгорно-Жилкинском селении.

Лыков кое-что уже знал про «святого старца» и тоже полагал, что таких людей при Дворе быть не должно. Разговоры подобно этому ходили по Петербургу не первый год. Но от Филиппова он слышал такие слова впервые.

Первое нападение случилось 3 июня, когда Лыков еще состоял под судом и ждал оправдания. Восемь человек ворвались в лавку на Большой Белозерской улице под вечер, когда сиделец подсчитывал выручку. Дали рукоядкой нагана по голове, выхватили кассу и ушли вразвалку. Потерпевший никаких примет вспомнить не смог.

Лыков третью неделю как восстановился на службе. В начале 1912 года он угодил по ложному обвинению в Литовский тюремный замок. Друзья сумели доказать его невиновность лишь к лету. Ошельмованный сыщик вернул себе дворянство, чин и ордена, а вот прежнее место ему пришлось отвоевывать.

Хочу целовать его. Быть с ним. Сейчас. Всегда. Снова и снова.

Его дыхание обжигает мою кожу. В каждом его вдохе бьется мой пульс, в каждом мучительном выдохе – вся моя жизнь.

Никто лучше меня не знает правил этой игры. Брать, что дают. Ничего не давать взамен. Уходить, не прощаясь

Нина ненавидела свой клюв. Как у настоящего орла с гор. Большой, с горбинкой. Такие в книжках сказок художники Бабкам-Ежкам рисуют. В двадцать три ее бросил парень, за которого Нина собиралась замуж. На прощание не преминул уколоть, уязвить. Мол, девка ты ничего. Но нос на семерых рос - одной достался. Нина копиа деньги на пластическую операцию...

Дело было сразу после войны. Люба была студенткой, молодой еще девчонкой, которую в качестве практики вместе с десятком ее сокурсников и сокурсниц отправили на Алтай, чтобы перевоспитать трудных подростков трудом и прилежанием.

Никто и никогда не смог бы назвать Таню добренькой. Довольно резкая, колючая - ей не сладко жилось на одной территории с родителями мужа, а она не умела хитрить, прогибаться. И молча глотать чужие подколки тоже не получалось... Таня понимала, что сама далеко не всегда права. Но продолжала идти по накатанной...

Моя приятельница одно время увлекалась варкой экзотических или просто необычных вкусностей к чаю. Среди них было варенье из лепестков роз, из арбузных корок, из тыквы, из огурцов и кабачков, из липового цвета и одуванчиков.

Диана выросла в детском доме и только недавно научилась не стесняться этого факта. Ох, досталось ей в жизни. Нет, детй там кормили, одевали, учили. Вот только не хватало сил штатным мамам. Поэтому мамы часто менялись. Только успеваешь к одной привыкнуть, как она уже исчезла. Приходит новая. Ты ее обнимаешь, а она смотрит на часы - надо успеть на прогулку всю группу вывести.

У Анна Ивановны была бурная биография. Санитаркой она стала не просто так - ни на какую другую работу не брали. Нет, ни пила, не прогуливала, не бузила. Но была особо влюбчивой, взбалмошной и острой на язык. А то, что прощается миловидным юным созданиям, у взрослых и пожилых людей кажется глупостью, конфликтностью.

…мысленно создавая обнаженную Дылду, он словно бы составлял её из какого-то гибкого и сладостного конструктора, который, в конечном счёте, не имел никакого отношения к ней - живой, очень подвижной, смешливой и цельной…

…запряжённый в легчайшую колесницу (все звали её несерьёзным словом «качалка»), несётся, выгибая шею и разметав гриву белый лебедь Крахмал, - вот-вот взлетит, помашет крылом и растает в зелёном апрельском небе…

…над зеркальной гладью воды высился красавец-сосновый бор, отражаясь в озере гигантским золочёным гребнем, над которым в закатном небе золочёными пёрышками тлели редкие облака. Вся картина казалась отлитой на заказ искусным ювелиром…

…Нет-нет, это не про нас, говорил себе, у нас всё будет здорово: ясно и радостно. Никаких цыганских страданий. Никто не встанет между нами, - с какой стати? Мы же положены друг другу…

…привычное, вскользь произнесенное «в ночном», вдруг Сташека подкупило, как и рукопожатие давнего врага, как и честное «устал», поманило серебристой рябью на реке, дунуло рассветным ветерком, окликнуло тихим лошадиным ржанием под звяканье упряжи…

…словно занавес раздвинулся: соловьиный концерт был заявлен и нежными всполохами звени ахнул, стих… вновь пыхнул, распространяясь целой кавалькадой серебряных лошадок – цокотом, цокотом…по всему небу…

Российская глушь для нашего брата старьёвщика – самая питательная почва. Все сокровища Кремля Наполеон вывез нашими дорогами. Знаменитый «Золотой обоз», сопровождаемый, как известно, принцем Эженом де Богарне, составлял триста пятьдесят фур – целый поезд!

Вот Сэлинджер, он вообще сидел тридцать лет в бункере и никому ничего не показывал. Готовился к смерти… Писатель всегда должен быть готов к смерти, ибо приберегает главный салют из всех орудий собственной славы на тот момент, когда, увы, насладиться им не сможет.