Многие стонали и охали, что потеряли Россию, а мне Россию было не жалко, потому что я не видел там ничего хорошего. Все время война, а потом голод. Жизнь моя во время революции была похожа на жизнь животного, которому не было никакой заботы, кроме желудка. Я тоже стонал, но только стонал от голода.

Мне пришлось на пароходе отправиться в белый свет, не зная, примут или нет. Когда я попал на пароход, то вдруг со мной случилось такое, что я сам себе не мог объяснить, — мне было совершенно безразлично до всего окружающего, захотелось умереть и больше не видеть этого мерзкого мира.

Брат застрелился, папа убит на войне, тетя хотела броситься в море, но мама удержала ее за рубашку, а дальше что было, не знаю.

В дом ворвалась... шайка “зеленых” и убила маму и папу, это был такой страшный удар для меня тогда, тринадцатилетней девочки, что я несколько дней ходила как помешанная... Я осталась одна на всем большом чуждом свете и с маленькой пятилетней сестрой на руках и никого, никого из близких и родных не было у нас...

Я не помню, в котором году я выехал из Севастополя, но помню, что я ехал на пароходе под названием “Полония”. Мне жилось там плохо, потому что недоставало воды, плохо кормили. Потом нас высадили в Анхиало, и мой папа заболел тифом, его отвезли в Бургас. Потом нас привезли в монастырь, там жилось хорошо — нам выдали белье, посуду, шоколад в плитках.

Господи, этот парень меня с ума сведет. Нельзя так радоваться лишь потому, что он знает, какой я люблю кофе и принес мне завтрак, пока я спала.

Не припомню, чтобы меня настолько влекло к кому-нибудь. Не только физически, не только. Мне хотелось знать каждую его мысль, проникнуть в них, чувствовать себя в них комфортно.

Он заполнял собой все, он был в каждом поцелуе, в каждом вздохе. Он гладил рукой мой затылок, его губы блуждали по моему лбу. Меня никто никогда так не целовал. Так спокойно и так проникновенно. Как будто ничего не было важнее в этом худшем из миров.

Тепло его ладони на моей спине, прикосновение его тела заставили мое сердце биться быстрее. Меня окутал запах Эммета. Свежесть и мягкость чистой одежды. Чертов софтбой.

Они так долго держали меня в заключении. Они издевались надо мной. Я не видел, как растут мои дети. Я лишился своего брака, потерял лучшие годы своей жизни. Я испытывал чувство озлобленности... Но я понял, что если, миновав тюремные ворота, сохраню в себе ненависть к своим тюремщикам, то они останутся со мной. А я хотел стать свободным. И поэтому я отказался от ненависти. Я забыл ее...

Это один из самых важных моментов в жизни нашей страны... Вы проявили упорство и решимость вернуть себе эту страну, и теперь каждый из нас может с нескрываемой радостью громко провозгласить на весь мир: ”Свободен! Свободен! Наконец-то свободен!” Я преклоняюсь перед вашим мужеством и стою сейчас здесь с сердцем, полным любви ко всем вам... Я ваш слуга… Важны не отдельные люди, а коллектив…

Когда телевизионная команда сунула мне к лицу какой-то темный пушистый предмет, я слегка отшатнулся, задавшись вопросом, не было ли это каким-то оружием, о котором я, сидя в тюрьме, еще не успел узнать... Оказавшись посреди толпы, я поднял вверх правый кулак — и вокруг меня раздался настоящий рев. Я не мог открыто позволить себе этого жеста нашей организации в течение двадцати семи лет...

Наша тюремная камера стала своего рода съездом борцов за свободу, которые раньше были разбросаны по всей стране. Многие из нас жили в условиях строгих ограничений, запрещавших нам встречаться и разговаривать друг с другом. Теперь наш враг собрал всех нас под одной крышей, что стало самым крупным и продолжительным внеплановым собранием Альянса Конгресса за последние годы.

Он являлся белым африканером... У него не было ни малейшего желания идти против той системы убеждений, которая сформировала его личность. Поэтому, с одной стороны, он поддался этому давлению, приговорив нас к пожизненному заключению, а с другой стороны, оказал этому давлению сопротивление, отказавшись вынести нам смертный приговор.

Я, скорее, рассердился, чем возбудился после выступления вождя, восприняв его слова как невежественные комментарии человека, который не был в состоянии оценить ценность образования и тех преимуществ, которые белый человек принес в нашу страну. В то время я смотрел на белого человека не как на угнетателя, а как на благодетеля, и поэтому считал, что вождь был чрезвычайно неблагодарен.

Не растрачиваясь особо на эмоции, можно отметить важный итог перестройки: большинство выращенных советской системой партийных и комсомольских руководителей в итоге оказались предателями. А те, кто вроде бы не предал и на первых порах даже осуждал предавших, спустя какое-то время приспособились к новым условиям, получили хлебные должности при новой власти.

Стали появляться рецензии. Они отражали точку зрения самого передового нашего класса – творческой интеллигенции, лучших представителей кинематографического сообщества. Основной мотив критики: «Москва слезам не верит» – это неправильно сделанный фильм, это спекуляция, это игра в поддавки со зрителем, это индийское кино, пошлая мелодрама.

В начале 1977 года, позвонила Люда Кожинова, жена Черныха, и сказала: «Валя написал сценарий, но он стесняется тебе его предложить… Почитаешь?..» Я, конечно, прочитал и отреагировал ни к чему не обязывающей фразой: «Подумаю…» Сценарий мне не понравился, хотя отдельные сцены, некоторые сюжетные решения показались интересными, да и, пожалуй, название ничего – «Москва слезам не верит».

Сейчас многие начнут писать пьесы, ставить спектакли и делать сценарии картин, разоблачающие сталинскую эпоху и культ личности, потому что это нужно и стало можно, хотя ещё года три или четыре назад считалось, что достаточно выступления Никиты Сергеевича на XX съезде. Мне прямо сказал один более или менее руководящий работник: слушайте, партия проявила безграничную смелость.

Вышел я из заключения и перед поездкой в Москву успел пересечься с Колей Щербаковым, который сообщил, что у него с Ирой серьёзные отношения, что он собирается везти её в Казань – представить родителям в качестве жены. Это было двойное предательство – и друга, и любимой. И надо заметить, что и тогда, и позже в подобного рода ситуациях я почему-то не злобствовал, не зверел, а скорее старался войти в

Начать можно с очереди в кинотеатр «Россия», заполнившей всю Пушкинскую площадь. Как описал один из зрителей свои впечатления февраля 1980 года: последним за билетом на фильм «Москва слезам не верит» стоял сам Александр Сергеевич. Начать можно с того, как я, ошарашенный успехом, незаметно прохожу в зал, прислушиваюсь к реакции зрителей: неужели смеются, неужели плачут?

Тысячу лет назад на краю света правило Седьмое королевство. За Раскидистыми Соснами, за замерзшей горой Хайбелла, за Пустошью и даже за арктическим морем. Далеко, так далеко, что даже солнце и луна лишь слегка касались его горизонта. Так далеко, что плоская земля заканчивалась обрывом, ниже которого ничего не было. Седьмое королевство жило в вечной серости — без света, темноты и без границ.

Когда я хотела спрятаться от мира, давал свой плащ и капюшон. Когда я дичилась других людей, он делал так, что мы держались поодаль. Когда я льнула к нему, он меня обнимал. А когда я впервые его поцеловала, он ответил взаимностью. «Теперь ты в безопасности. Позволь помочь тебе».

Дело в том, что время у меня на исходе. Потому что скоро войска подойдут к границам Четвертого королевства. И король Фульк получит свою награду. Меня.

Короли-союзники глядят друг на друга. Оба размышляют, делают выводы, анализируют. Как ученые, ломающие головы над древними письменами мертвого языка, пытающиеся перелистнуть страницы и постичь текст без шифра.

Я — сокровище короля Мидаса, правителя замка Хайбелл и Шестого королевства Ореи. Люди слетаются стаями, просто чтобы взглянуть на меня и на его блестящий замок, который сто́ит дороже всех богатств в целом королевстве. Я — позолоченная пленница. Но какая же красивая у меня тюрьма.

Он — король. Его постоянно тянет в тысячи направлений. У него есть обязанности, которые мне даже неведомо осознать.

Когда Марина с детьми вошла в наш дом, у меня было ощущение, что 15 лет, которые я проработала с дуэтом Климова — Пономаренко, завершились только вчера. Никаких обид от меня и только комплименты от Марины: «Вы даже не представляете, как в те четыре месяца перед Олимпиадой в Альбервилле, встречая вас на соревнованиях, мы искали ваш взгляд».

Всегда помните: даже если у вас конфликт или непонимание с вашими детьми, родители — самые главные и любимые люди в жизни вашего внука. Никаких обсуждений их с внуком. О ваших обидах и порицаниях просто молчок. Вот и тренера недопустимо обсуждать с детьми с позиций обиженных родителей.

Я часто делала две ошибки на этой «сцене»: перед камерой сажала в середину ассистента (как-то неудобно обижать) или даже не присаживалась, торопясь готовить к старту свою еще не выступавшую пару. Так я подчас не ценила ту популярность, к которой так мечтали прикоснуться другие. Избегала интервью, хотя их и было много.

Спортсмены обычно легко ранимые люди. Молодые, еще по-настоящему и жизни-то не знают. Изо дня в день напряженно работают на льду и в зале, у них часто раздевалка на катке — основное место общения. Не случайно они уступают своим сверстникам в жизненном опыте. Молодежь вне спорта опытней и взрослее.

Шуба в советском фигурном катании и особенно в танцах на льду служила демонстрацией достатка и успеха. Во время разминки подопечных тренеры танцоров выстраивались у бортика в «меховой» ряд. ... У меня шубы не было и, честно говоря, не намечалось. Зато разговоры о ней занимали солидное место во время семейного ужина. Однажды мама сказала: «Я договорилась!»

Несколько лет назад известная американская пара закончила свою карьеру, выиграв все, что можно выиграть. Оба были небольшого роста. Партнерша не обладала ни внешней привлекательностью, ни балетными пропорциями. Но их катание завораживало. Образы, которые они создавали в своих программах, заставляли забывать о недостатках.

Несмотря на удаление о. Серафима в пустынку, народ стал беспокоить его там. Приходили и женщины.

В 1793 году о. Серафиму исполнилось 34 года, и начальство, видя, что он по своим подвигам стал выше других братий и заслуживает преимущество пред многими, ходатайствовало о возведении его в сан иеромонаха.

Матушка Агафья Семеновна начала просить о. Серафима не оставлять ее обители, как Царица Небесная Сама тогда наставить его на то изволит.

Батюшка о. Серафим поступил в Саровскую пустынь в 1778-м году, 20-го ноября, накануне Введения Пресвятой Богородицы во храм и поручен был в послушание старцу иеромонаху Иосифу.

Их борьба с другими подходила к концу, а война с собой только начиналась.

Прошлое далеко позади, оно оставило опыт, а будущее настолько неизвестно.

Живи сейчас — это единственное время, которым мы по-настоящему обладаем.

Вестники — для магии, их сердца запечатывали в кольцах. Город и природа — для бессмертия.

Не всем куколкам суждено стать бабочками.

Чувства легко растапливают ледяные сердца и так же, без препятствий, разбивают их на осколки. Мое не билось все то время, которое я провел без тебя.

Философский трактат о взрослении и природе реальности Booklist

Vita Nostra по-прежнему остается одной из самых «читабельных» книг на русском языке — настолько реален созданный в книге кривой, странный и страшный мир Анастасия Завозова — главный редактор Storytel

Эмоциональная насыщенность произведений Дяченко запредельна, они требуют от читателя такого самоотождествления с персонажем, что это можно сравнить только с острой влюбленностью... Журнал «Питерbook»

Не беспокойся, я не могу читать твои мысли, но это и неважно, потому что большинство из них написано на твоем лице. Эту смесь гнева и сострадания, разочарования и восхищения, ярости и преданности я изучил очень тщательно. Мне очень нравится смотреть на твое лунное лицо и все эмоции, которые ты не скрываешь. В отличие от меня. Я скрываю все. Я понял, что это лучший способ выжить.

Все романтические представления, которые, возможно, у меня имелись раньше о вампирах, испарились, едва я впервые взглянула в лицо такого существа. Бледное, изможденное, уродливое, отталкивающее — и не потому, что кости были туго обтянуты кожей, зубы были темно-желтыми, а глаза приобрели красноватый оттенок, а потому, что во взгляде этого существа читалось что-то сломленное.

Запретный лес образует что-то вроде естественной границы нашего королевства. С одной стороны, на западе, Амберлинг упирается в море. Наша страна врезается в Западный Океан, как полуостров. А на востоке от нападений Кинипетской Империи нас защищает Запретный лес. По крайней мере, так думал Блаумунд Беззаботный, когда позволил вампирам поселиться в этом лесу.

И вот я встала под знамена своей мачехи, гордо и невозмутимо принимая то, что она и сводные сестры называли меня Золушкой и делала все, что мне поручали. Я воздержалась творить дальнейшие пакости, исходя из мудрого понимания, что моя семья сумеет стать несчастной, даже если я не приложу к этому никаких усилий.