«Запеченное седло барашка» — название блюда ласкает слух изысканной роскошью, а на ум приходят хорошие рестораны и грандиозные пиршества в старой доброй Англии. Как ни странно, седло барашка редко готовят домашние кулинары, хотя его гораздо легче запечь и нарезать, чем баранью ногу,

Филе (или сюпрем) — это очищенная от кожи и костей половинка грудки цыпленка. Никогда не варите филе в жидкости, так как оно получается жестким. Филе жарят на открытом огне или на сковороде или просто припускают на сливочном масле с приправами в закрытой кастрюле.

14 Грудки цыпленка и ризотто ..............................................................35 15 Овощи по-французски ........................................................................38 16 Эскалопы из телятины .......................................................................42 17 Салаты .................................................................................................46

Рут, Пол и я наметили приблизительный сценарий трех передач: французские омлеты, цыпленок в вине (кок-о-ван) и пышное, устойчивое суфле. Разнообразный и не слишком сложный обзор французской кухни. Перебрав дюжины названий, мы выбрали краткое — «Французский шеф-повар».

Живи спокойно, страна. Я у тебя всего одна. Все остальные в тени Ну… извини!!!

А ты опять вздыхаешь, Печаль в глазах тая. Какая ты смешная, Доченька моя.

Были юными и счастливыми, В незапамятном том году. Были девушки все красивыми, И черемуха вся в цвету.

Напрасные слова — виньетка ложной сути, Напрасные слова нетрудно говорю. Напрасные слова, уж вы не обессудьте, Напрасные слова, я скоро догорю.

Странная женщина, странная Схожая с птицею раненой Грустная, крылья сложившая, Радость полета забывшая…

Уж сколько их упало в эту бездну, Разверстую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось: И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все – как будто бы под небом И не было меня!

Тоска по родине! Давно Разоблаченная морока! Мне совершенно все равно – Где совершенно одинокой Быть, по каким камням домой Брести с кошелкою базарной В дом, и не знающий, что – мой, Как госпиталь или казарма.

Мировое началось во мгле кочевье: Это бродят по ночной земле – деревья, Это бродят золотым вином – грозди, Это странствуют из дома в дом – звезды, Это реки начинают путь – вспять! И мне хочется к тебе на грудь – спать.

Вот опять окно, Где опять не спят. Может – пьют вино, Может – так сидят. Или просто рук Не разнимут двое. В каждом доме, друг, Есть окно такое. Не от свеч, от ламп чернота зажглась, – От бессонных глаз.

Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса. И чьи глаза, как бриллианты, На сердце вырезали след – Очаровательные франты Минувших лет. Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу, – Цари на каждом бранном поле И на балу. "Генералам двенадцатого года"

Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится, что можно быть смешной – Распущенной – и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами.

Продвигайся слишком быстро и поймаешь смерть... Продвигайся слишком медленно, и смерть поймает тебя!

«Опять день, опять долгий день!» — шевельнулось в глубине души Натальи Борисовны, когда она, после чая и переговоров с кухаркой, взяла зонтик, книжку журнала и, покачиваясь, слегка щурясь от яркого утрен- него света и придерживая левой рукой подол широкого чесучового платья, медленно сошла с балкона

— Здравствуйте!.. Приду, — отозвался Гриша. — А вы куда, если не секрет? Каменский с улыбкой взглянул исподлобья. — Ведь вот люди! — сказал он важно и ласково. — Все у них секреты!

«Погляжу издалека… — думал он, нерешительно под- вигаясь вперед. — Ну, что я робею? Ведь я же не иду на рандеву! Этакий… дурень! Смелей иди! А что, если б я вошел в беседку? Ну, ну… незачем!»

Поэтому я всегда радуюсь, когда наконец остаюсь одна в моем уютном и недоступном уголке. Впрочем, нет, — я не одна, со мной постоянно вы и моя любовь. Вот я выговорила это слово, и оно вовсе не обожгло моих губ, как это бывает в романах.

— Подожди… Жалел ли ты, что узнал меня? Думал ли ты о другой женщине, когда виделся со мною? — Ни одного мгновения! Не только в твоем присут- ствии, но даже и оставшись один, я ни о ком, кроме тебя, не думал.

— Какая ты смешная, Олеся. Неужели ты думаешь, что никогда в жизни не полюбишь мужчину? Ты — та- кая молодая, красивая, сильная. Если в тебе кровь за- горится, то уж тут не до зароков будет. — Ну что ж — и полюблю! — сверкнув глазами, с вы- зовом ответила Олеся. — Спрашиваться ни у кого не буду…

С этого дня вы сами будете распоряжаться своей жизнью. И только от вас зависит, какой она будет.

Меня не интересует, как вы поступите. Вы поступите так, как подсказывает вам ваша совесть.

3. … никогда бы не поверил, что с первого прикосновения их разлучённые тела, позабывшие друг друга, смогут мгновенно поймать и повести чуткий любовный контрапункт оборванного давным-давно, древнего, как мир, дуэта.

2. … с ума же сойти, двадцать пять лет! – и оба, неловко рухнув на кровать, закатились к стенке, где затихли в медленном, нежном, сладком ожоге слившихся тел.

1. Последние часы она и сама переплавилась в чьё-то молодое-пытливое тело, и жадно плыла, как в отрочестве – в реке или в бассейне, с удивлённой радостью ощущая гибкую хватку потаённых мышц, очнувшихся от многолетней спячки…

Симона умела петь жалобные, протяжные рыбацкие песни. Этим песням научила девочку бабушка, она пела их, когда варила пиво и готовила эль. Горе и печали не обошли ее дом стороной, но ее сердце не стало старой сморщенной коркой. Лицо ее дышало ветром и свежестью морской волны, а глаза напоминали костер, который так хорошо видеть, когда подходишь к берегу на старом баркасе, слышишь лай собак, голоса

Есть, как и всякое другое ремесло, ремесло рисовальщика: повторение форм, света и тени. А есть что-то неосязаемое, неизвестное нам. Чья-то рука водит моей кистью — и мы выходим за грань ремесла, за грань простого навыка, наработанного опытом и тренировками. И ощущаем божественное присутствие, начинается волшебство.

— Что ты, малышка, конечно, я испугался, но не подал виду. Иначе дрогнули бы все — и всё бы рассыпалось. А так все смотрели на меня, и у людей появилась надежда, люди черпали в ней силу. Люди так устроены: они должны где-то черпать силу, надежду.

Царь не вечен, а уж милость его и подавно.

Мне не знать твоего креста, – это признание, верно, далось тяжело государю. – Тебе не ведать моего.

Коли жаждешь возмездия — бери и верши сам.

Преумножая знание, преумножаешь скорбь.

- Как умение твоё может быть пороком али благодетелью? – спросил государь. – То есть умение, и всё на том.

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

Стараясь не думать о том, что только что произошло, как колонны качнулись, начали падать и накрыли его тьмой, он с трудом встал. Луна освещала все — статуи богов, камни, обелиски. Они отбрасывали сияние, призрачное в лунном свете. Мистика продолжалась.

Перед отъездом он поднялся на холм и с сожалением посмотрел туда, где у горизонта за болотами, возможно, прятался лесной монастырь. Что ж, он сюда еще вернется - к этим рекам, озерам, лесам. Он еще попытается узнать, что там за соснами. Что-то его зовет... Он услышал крик какой-то болотной птицы, такой пугающий.

Держась за чуть влажные стены, я наощупь добрался еще до одной дыры, вошел в совсем темную погребальную камеру и дотронулся до ее влажных холодных камней. Странное непонятное ощущение возникло у меня, похожее на предчувствие. Был это страх, что я делаю что-то кощунственное, или иной трепет?..

Странный, страстный дождь. Холодные капли падают на лицо, будто оставляя ожоги. Такое чувство, будто надо вырваться куда-то, будто голод, душа словно полна до краев какой-то прохладной чудной влагой. Говорят, что нельзя жить без хлеба, воздуха и воды, но разве человек может жить без счастья?

Нам еще надо постараться понять и услышать, ведь самое интересное происходит на грани. Надо быть свободными. Мы дадим себе полную свободу в чувствах, стиле, в восприятии древних цивилизаций. Хотя почему-то даже мне немного страшно…

Эти люди в Египте… У них своя странность. Их сфинкс величественен, но он улыбается. И его улыбка… Кто знает, может, потому, что так улыбается сфинкс, она и решила сделать это. А их жрецы ей все позволяли.

Мы — Короли — не играем в игры ради смеха. Есть причина, по которой мы делаем то, что делаем, и поверь мне, котенок. Тебе очень повезло, что ты еще жива — пока.

Знания — не то, за что стоит держаться, Избранные руководствуются фактами, а не знаниями.

«Секреты — это оружие, а тишина — это спусковой крючок».

Привет, Мэдисон. Ты можешь не знать, кто мы, но зато мы знаем тебя. Мы хотим сыграть в игру. Вот что случится с тобой, если ты про- играешь…

Он напоминает мне королевскую кобру. Бесшумный, смертоносный и заставляющий вас бесконечно гадать, в какой момент он на вас набросится.

– А что мы можем поделать, если свидетелей нет? Они или убиты, или запуганы и молчат. Рано или поздно стервецы попадают в клетку. Но до этого успевают пролить кровь ведрами. У Коломбата, что сидит сейчас в Лукьяновской тюрьме, только доказанных жертв пятнадцать.

Лыков, конечно, слышал. МВД много лет получало из Минфина сверхсметные кредиты на содержание специальных отрядов, стоящих на границе Персии с Афганистаном. Якобы эти силы служили санитарно-эпидемиологическим кордоном, не допускавшим проникновения чумы в дружественную нам Персию.

В управлении поднялся переполох. Случай был из ряда вон: фартовый проник в ряды полиции и семь месяцев получал сведения обо всех секретных операциях. Люди Андреева рассердились не на шутку. Уже через сутки они отыскали Гаврилу в Подгорно-Жилкинском селении.