— Свежайшее печенье «Кладбищенское». С пылу с жару!

Жила-была в Истпорте Молли, Любила Молли прибой, Но отняло брата море, И Молли придёт за тобой...

В этот момент по телевизору, который стоял на полке за барной стойкой, начали показывать сюжет о сегодняшнем убийстве в Palais de la Méditerranée в Ницце. Понять было ничего невозможно, так как говорили на итальянском, но постоянно повторяющееся слово «руссо» давало, в общем, исчерпывающую картину.

Дмитрий, как нам всем казалось, очень близок с отцом. Он не глуп, заносчив и очень честолюбив. Савинов поручил ему курировать многие проекты, которые не имели отношения к банку. Именно курировать, но не руководить в полном смысле этого слова.

Савинов в это время ничего не делает, просто ждет. На мои звонки не отвечает, а Галине всячески дает понять, что с минуты на минуту начнет искать деньги для помощи своей кредитной организации и мне лично. Он считает, что регулятор должен быстро ввести в банк временную администрацию и отстранить текущее руководство.

Обычный мой рабочий график в последние дни, выглядел следующим образом: я приезжал утром в банк, подписывал необходимые документы, общался со своими заместителями, руководителем клиентского управления и главным бухгалтером, которому несколько дней назад поручил курировать очередность платежей, и, не дожидаясь обеда, покидал офис, направляясь на бесконечные встречи с клиентами и заемщиками.

В случае задержек платежей банк обязан на следующий операционный день отразить на соответствующих балансовых счетах суммы задержанных требований клиентов, которые и назывались картотекой, и отправить соответствующий отчет в Центральный банк.

Зачем на подобного рода посиделки собирались все остальные, сильно занятые своими собственными делами, люди, для меня всегда оставалось большим секретом. В стране, где все решения принимаются исключительно в кабинетах власти за плотно закрытыми дверями, а затем директивно и безапелляционно спускаются обществу как вмененные правила жизни.

Когда сомнения закипают в моей голове, он охлаждает мой перегретый мозг. Жар и холод. Жизнь и смерть. Нет необходимости изучать оккультные науки, чтобы понять этот вечный закон природы: противоположности притягиваются.

Мы живем в скверном мире: зачастую те, кому нравимся мы, не нравятся нам.

В тот день, когда я вспомню, откуда пришел, я буду знать, куда должен идти.

– Но это безумие – играть судьбой, полагаясь лишь на надежду. – Это и есть любовь, darling, немного надежды и много безумия.

– Не за мной он примчался, а за образом, который себе придумал. Подруга нахмурилась: – Кажется, понимаю, что ты хочешь сказать. Он влюблен в саму любовь, а тебя настоящую не видит.

Прежде чем Гуров понял, что происходит, на его бедную голову обрушилась целая вселенная. Стараясь удержать равновесие, он сделал неуверенный шаг вперед, качнулся и нашел спасение, схватившись за края стола. Второй удар сломал его окончательно.

- Этот писатель работал корреспондентом в какой-то газете, что дало ему возможность осветить подробности неправомерных действий судьи, которая отпустила на свободу отпетых ублюдков. После этого он стал получать угрозы, а потом у него похитили дочь.

- Банду судили в несколько этапов. Процессы проходили в Мосгорсуде. И это был театр, скажу я тебе. Каждый, кто попал на скамью подсудимых — каждый, Гуров! - получил намного меньший срок, чем запрашивало обвинение.

Он хотел было приложить руку к лицу, но не смог — обе руки были крепко зафиксированы за спиной. Тот, кто определил Гурова в это помещение, заботливо прислонил его податливое тело к кирпичной стене.

Из-за угла дома выкатилась уж знакомая машина. Гуров инстинктивно сполз вниз по сиденью — издалека никто и не увидит, что в салоне «Форда» кто-то есть.

Встретить бандитов по дороге на работу, пусть даже случайно, Гуров считал великой удачей, и всегда имел наготове план последующих действий.

«Не вычёркивай меня из списка!» – вдруг вспоминаю я, и стою оглушённая, не вытирая слёз, под цветущими деревьями, под легчайшими облаками, – посреди жизни, весны, солнечных пятен на тротуаре, снующих-свиристящих в кронах миндаля птиц...

Как поразительно величие бытия, объемлющего весь этот прекрасный мир, где даже столь малые птахи имеют, как щеголиха – платья, по нескольку имён! Что за дивный список составил для каждой живой души наш щедрый Создатель...

– Как твоя работа, – спрашивает. Я привычно отвечаю: – Ты же знаешь, моя работа – книжки писать. Я пишу книжки. – И что, они где-то продаются? – Да, в сущности, везде. – Ты принеси мне, я почитаю, дам Илье читать... – Конечно, принесу, – вздохнув, отвечаю я. А она добавляет: – Уж, пожалуйста, не вычёркивай меня из списка. И эта фраза наотмашь бьёт в моё несчастное сердце.

А живая жизнь всё длится, обнаруживая удивительные переклички нрава и повадок через поколения.

Детство не подлежит уценке. Ребёнку должно быть интересно. А мы всегда – дети, мы по-прежнему дети, и сердца наши, – как поёт второстепенная героиня в повести о молодом художнике, которую вы сейчас откроете, перелистнув страницу, – «наши сердца не имеют морщин».

Моя личная родня была неистова и разнообразна. Чертовски разнообразна касательно заскоков, фобий, нарушений морали, оголтелых претензий друг к другу. Не то чтобы гроздь скорпионов в банке, но уж и не слёзыньки Господни, ох нет. С каждым из моей родни, говорила моя бабка, «беседовать можно, только наевшись гороху!».

Скорее всего, она не боится проиграть, не думает, что Поляков может оказаться сильнее. Слишком уверена в своих силах. Но просто напасть на него в темном закоулке — нет. Не интересно. Не ее стиль. Ей нужна охота. Бег. Радость погони. Хрип загнанной жертвы. Это для нее победа. А убийство — просто заключительный аккорд в сыгранной ею мелодии.

И тут у меня перед глазами картинка из прошлого встала: гранатовые капли на белом снегу, извивающееся голое тело в перекрестьях кровавых линий, в воздухе звенящая боль, как северное сияние, хрустальными струями переливается. Вспомнилось, как хотелось опустить руку в теплую багровую лужицу… Не назад я понеслась — вперед.

Недавно книгу прочитала. Так — муть, фантастика. И прочитала-то случайно, в кафе с буккроссингом с полки взяла наугад. Пока пила кофе, пролистала. Зацепило. Потом в инете нашла. Там про средневековую Японию — не настоящую, выдуманную. Как говорится, авторская версия. А суть в том, что убитый человек, жертва, возрождается в теле убийцы. Выдумка? Конечно. Но ведь все выдумки приходят откуда-то.

Я не собиралась начинать новую жизнь. Это она догнала меня, ударила по голове что есть силы. Проломила мне башку. И из дыры дымной вонючей струйкой улетучились мои последние пятнадцать лет.

В нос, только что отмороженный, бесчувственный, хлынули запахи. Много запахов. Оглушили грохотом. Я и не подозревала, что запахи имеют цвет, да еще и звучат. Раньше что? Ну, кофейком бочковым из буфета тянет, в столовке — рыба жареная, рассольник. Просто, обыденно. А тут все сразу по-другому стало.

Бегать собрался, уже кроссовки надел — звонок. Еще один труп... Адрес? Ясно... Отбегал я на сегодня. И еще кто-то отбегал навсегда.

Их покой дарует мне успокоение и чувство удовлетворения сильнее, чем месть.

Я девушка, которая должна убить тебя. — Мой голос разрезает воздух, как кнут. — И если ты не уйдешь из замка со мной, клянусь, я сделаю это прямо сейчас.

Жгучая ярость опаляет вены. И я с радостью поддаюсь ей. Гнев намного полезнее печали. Годарт жив и здоров потому что поменялся местами с Аилессой. И, клянусь, я заставлю его заплатить за это.

Что же это за любовь, если ты ее никогда не показываешь.

Любовь — это выбор. Ей никто не указ.

Тяжело любить после того, как у тебя разбилось сердце. Это больно. Но оно того стоит. Ведь, посмотри, тебе снова предстоит испытать… Настоящую любовь.

Счастье приходит не тогда, когда ты к этому готова. Иногда оно приходит раньше, когда ты еще в растерянности. И я подумала, что, когда это случится, можно пропустить его, как не нужный тебе автобус.

Когда теряешь любимого, трудно представить себе, что когда-нибудь тебе станет легче. Но это обязательно произойдет. Ты никогда не избавишься от печали. Но это то, с чем можно научиться жить. Ты начинаешь понимать, что печаль постоянна. Что речь идет, скорее, о ремиссии и рецидиве, но не об исцелении.Ты должна пройти сквозь это, проплыть словно в подводном течении.

Я выстраивала свою жизнь, исходя из того, что мне хотелось увидеть все, что только есть необыкновенного, но я тогда не осознавала, что необыкновенное – повсюду.

Думаю, каждый из нас переживает такой момент, когда его жизнь раскалывается надвое. Когда оглядываешься на свою линию жизни и где-то там видишь острый зубец, какое-то событие, изменившее тебя больше, чем все остальное. Может быть, это нечто удивительное. Может быть, нечто трагическое. Но когда это происходит, оно окрашивает твои воспоминания и меняет взгляд на жизнь.

— Блум, — говорит он твердым, властным голосом. В этом голосе нет ни удивления, ни злости. Скорее, произнесение моего имени — факт, который ему не очень приятен.

Я сжимаю челюсти: — Подсунем им троянского коня.

Кево — как большой неразрешимый кубик Рубика. Кубик Рубика, который перестраивается всякий раз, когда я чувствую, что на шаг приблизилась к разгадке.

Несколько недель я либо сидела взаперти, либо находилась в бегах. Заниматься чем-то другим, совершенно обычным, почти так же хорошо, как в прежние времена пойти вечером в кино с друзьями. И если мне что-то и нужно во всем этом хаосе, так это немного обыденности.

Мои сердце и разум настолько запутались, что весь вечер приходилось заставлять себя не думать о нем. Получалось не очень, и теперь, когда мне нечем отвлечься, лавина мыслей обрушивается на меня с новой силой.

Сила, бурлящая во мне, словно рой разъяренных шершней. Она призывает меня освободить ее, использовать против тех, кто держит меня здесь. Давление в голове и груди почти невыносимо, но мне удается его контролировать. Я должна.

Вадим набрался смелости, потянулся к Эльвире и положил руку на ее голую коленку. От волнения рука онемела, пальцы утратили способность к тактильному восприятию. Нельзя так поступать, но ведь это же хитрый ход, тактическая игра – во имя закона.

Мельникова так резко мотнула головой, что сдвинулась с места. А может, она шарахнулась от опера как черт от ладана.

Преступник мог нагнать Лужина или выйти ему в спину из засады. Но в этом случае он не мог выстрелить сразу. Лужин получил пулю в грудь, значит, он почувствовал преступника, развернулся к нему. Только тогда и раздался выстрел.