В югославской армии протекали те же процессы, что во всей стране. Армия была глубоко расколота по этническому принципу. Руководство армии находилось в сербских руках. Основная масса офицеров белградского гарнизона и военных частей были сербами. Среди них росло недовольство политикой правительства.

Если бы Гитлер первым не напал на Норвегию, рано или поздно ее заняли бы британцы. В целом население Норвегии было настроено проанглийски. К немцам отношение норвежского народа было много сложнее.

Когда немцы захватывали Норвегию, в ней немедленно началась настоящая война – шли ожесточенные бои, бежало за границу правительство, появилось сильное сопротивление. В Дании же все военное сопротивление продлилось шесть часов. Было совершено всего несколько десятков выстрелов и погибли десять человек.

В наши дни шведы испытывают некоторый стыд и от того, что в годы войны им жилось хорошо, по сравнению с другими народами. В целом в военные годы сохранялся привычный для них уровень и образ жизни. Шведов нельзя назвать просто обычными патриотами. «Наша страна - самая лучшая» — для шведов это не просто лозунг, а жизненная аксиома.

21 декабря 1939 был очередным днем рождения Сталина. Желая его порадовать, советские войска перешли в крупномасштабное наступление. В результате две советские дивизии попали в окружение и были полностью уничтожены. Наступление провалилось.

В ведущих немецких университетах, где училась будущая элита новых национальных государств, образование осуществлялось на немецком и французском языках. После Великой войны все изменилось до неузнаваемости. Когда учреждались новые суверенные государства, их ведущие политики стремились самоутвердиться и сделать карьеру обращаясь прежде всего к национальным эмоциям.

– А знаешь, что это мое любимое место на свете? – Где? – тихо шуршит его голос. – Здесь, в твоих объятиях. – Сказав это, я думаю, как завтра нарисую эту фразу на листе бумаги и повешу где-нибудь, где Ной увидит ее. Мое самое любимое место на земле в твоих объятиях.

Любовь делает застенчивых – смелыми, а смелых – застенчивыми.

Теперь я понимаю, почему штормы называют именами женщин, – он тихо смеется, – ты просто ураган, Бри. Ты закрутила меня и унесла далеко от всех. И сейчас я бы с огромным удовольствием… держал тебя за руку. Это звучит по-идиотски, но я хочу держать тебя за руку. Всю ночь держать тебя за руку и видеть твое лицо, твои глаза.

Делай то, чего ты боишься. Если я преодолею себя и сделаю те вещи, которые меня пугают, но не несут никакой угрозы, то мне обязательно станет легче. Я понятия не имею, как это сделать, но одно знаю точно – мне нужно выйти из комнаты прямо сейчас.

Мои глаза притягиваются к нему как магнитом, и даже если бы я захотела, то не смогла бы оторвать от него взгляд. Стоит ему войти в ту же комнату, что и я, и вот уже все мои чувства направлены на него, как стрелка компаса.

«Nil sine magno labore» — «Жизнь ничего не дает человеку, если он не приложит большого труда».

Хорошо, я выбрала свой путь, я была смелой, а потом просто провела линию не в ту точку. Слишком много сегодня связано с фразой «С этого момента я соединяю точки так, как я этого хочу». Теперь мне нужно попытаться двигаться дальше, к следующей точке, и надеяться, что когда-нибудь, после миллиона окольных путей, я доберусь до нужного места.

— Ты не знаешь, как это бывает. Ты даже не представляешь себе, каково это. Мое сердце так переполнено. Так переполнено тобой, что, черт возьми, оно уже не принадлежит мне.

Возможно, этот день не был для тебя чем-то особенным. Может быть, я всего лишь строчка в твоей книге, Айви. Строчка или слово. Но ты — больше, чем глава в моей. Ты — моя чертова книга.

Я пожимаю плечами, он в точности копирует меня. Поворачиваю голову, он тоже поворачивает. Я быстрым движением скручиваю пальцами неприличный жест и направляю его в лицо лжепсихиатру. Доктор успевает за мной. Он прочитал мои намерения. Он с той же скоростью показывает мне свой кривой средний палец.

На руке написано – «Иди в полицию!». И я чувствую, что нужно поторапливаться. Иначе случится что-то жуткое, что-то непоправимое. А еще я чувствую страх Аркадия. И уверен, что боится он совсем не напрасно.

Аркадий вырывается. Я не могу его контролировать. Он вытаскивает руки из-за спины. Я больше не могу ему помешать. Он хватает девушку за бедра и раздвигает ей ноги. Он рычит, он себя тоже не контролирует. Он сейчас воспользуется беспомощным положением пленницы.

Это еще не конец, но если я умру. Вернее, когда я умру. Уверен, что почувствую именно то, что испытываю сейчас. Боль… Мне больно слышать, мне больно смотреть. Больно дышать. Мне невыносимо больно быть. Я закрываю глаза. Расслабляюсь. И я исчезаю. Теперь я и есть та черная, всепоглощающая, безграничная пустота.

Я смотрю на отражение Аркадия в костюме, и улыбка растягивает мои обвисшие щеки. Мышцы болят, кожа на лице чешется, до щекотного чешется, но чтобы почесать нужно снять костюм. Нельзя. Нет.

Рита медленно приближает губы к зеркалу. Я тяну ее за плечо, собираюсь поцеловать, пока она в игривом настроении, но она останавливает меня. Выворачивается. Кокетливо извивается и говорит, нет-нет-нет, не торопи события

Иногда людям кажется, что ад свободнее Олимпа, что он лишен условностей и жесткого этикета.

Мы с моим безумием придерживаемся одного и того же мнения.

Мой взгляд судорожно метался по сторонам. Где мы были? В аду! Тартар все еще открывал рот в ожидании нас. Его зубы сверкали перед нами, как мертвые деревья. Сияющие и зловещие, словно в заколдованном сказочном лесу.

Впервые за семьдесят лет мне снились сны. И в каждом из них была ты.

Магия бушевала в моих венах, будто дикое животное. Сила богини во мне противопоставила себя всем законам природы.

Мы всегда одни в этом месте тишины, в этом жутком царстве серого холода, который заставляет меня дрожать изо дня в день. Многие из нас уже никогда не вспомнят свое прошлое, никогда ничего не почувствуют. Мрачные тени обитают в заброшенных домах.

Пока что я еще являюсь частью мира людей, но в то же время я далека от него как Земля от Солнца. Два мира, которые существуют параллельно друг другу и чьи судьбы так часто переплетаются друг с другом, разделяет незримая тончайшая вуаль серого тумана. Она искажает реальность, и я вижу мир людей, будто через разбитое стекло.

Здесь нет ни звуков, ни запахов, здесь нет жизни, а, значит, и нет времени. Песни, смех, разговоры – все осталось в мире живых. Наш мир нем, как могила. Каждый из нас одиночка, у которого свой собственный путь.

Прочь! Это больше не имеет значения. Осязаемый мир вещей нам здесь безразличен. Оставшиеся воспоминания исчезнут с течением времени, которое тяготеет над нами грузной массой. Мы никуда не торопимся, нам некуда торопиться. У людей все наоборот, в их оживленной спешке время летит незаметно. Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что здесь существует понятие времени.

Я с любовью вспоминаю волны его длинных темных волос, обрамляющих высокие скулы. Крохотное воспоминание, чудесное видение, нам дали так мало времени! Невероятно, что лишь мгновения оказалось достаточно, чтобы его образ навсегда отпечатался в моей памяти.

Тебя, тень, я создал из ничего, я создал тебя из чистого света. Ты с жадностью приняла мой подарок, запятнав его кровью невинных, поэтому я проклинаю тебя. Пусть моя сила давно забыта, и мне не уничтожить тебя, я воздвигаю стену между тобой и людьми.

Иногда жмешь на курок до тех пор, пока пальцы не начинают отваливаться…

Когда у людей нет ничего, они умеют ценить малое.

Не желаю, чтобы убийство стало для меня обычным делом. Я, знаешь ли, все еще следую заповедям Матерей: цени милосердие превыше мести. Жизнь – драгоценный дар.

Любовь, мягко говоря, не принадлежала к вещам, которым могли обучить улицы Косина, так что отличить нечто подлинное от болезненной, противоестественной привязанности тут мало кто умел.

— Зачем ты меня спас? – спросила она, пытаясь унять дрожь в голосе. – Я ведь там была не единственной девчонкой. Его улыбка почти растаяла. — Затем, что обычно с девчонками, у которых ничего нет, ничего хорошего не случается.

Раздавшийся одновременно с толчком адский грохот, кого угодно мог бы заставить поверить в начавшийся Апокалипсис. В мгновение ока все помещение оказалось окутанным клубами белесого дыма с раздражающе резким кисловатым запахом пороха.

Не закрепленная пушка метра на три отпрыгнула, ударила во вторую и развернула ее дулом прямо к воротам арсенала.

Генерал даже удивился, что не испытывает никакой злости, хотя по меркам их ведомства поведение майора граничило с хамством.

Баллончик он отдал Вадиму, а электрошокер – Талееву. Никто не произносил ни слова. Время шуток и дружеского подкалывания закончилось.

Майор вспомнил лицо капитана-лейтенанта, его неуступчивость, грамотность, решительно и направленный в собственный живот ствол АКМа после холодящего душу металлического лязга передергиваемого затвора.

Вежливые врачи очень подробно описывали ему его тогдашнее состояние: кроме серьезных физических травм – ранения, многочисленные ушибы, переломы, контузия, сотрясение головного мозга – организм оказался полностью истощен психологически.

- Это был маленький, совсем малюсенький пони, понимаете? - его голос дрожал от возбуждения. - А на голове у него была голубая мигалка. Такая же, как на крыше вашей машины. Вы мне не верите? Я не вру! Всё было именно так!

Когда Флопсон на следующее утро выкарабкалась из машины, она буквально дрожала от возбуждения. И неудивительно! Ведь стоило ей подумать о том, что им сегодня предстояло, как ее маленькое сердечко начинало биться вдвое быстрее обычного.

- Да. И под видом кролика я проникну в логово преступника и узнаю, где он держит ваших сородичей, - пояснил Джек. - И спасу их.

В общем, кроликов было не переубедить. Они упорно настаивали на том, что мыши постоянно водят всех за нос. А еще пытаются обвести вокруг пальца и вешают лапшу на уши.

Не теряя времени, полицейские взялись за дело. Пальцеснимальщик Джек достал из рюкзака свою любимую лупу и принялся тщательно осматривать землю. Фридолин восторженно следовал за ним по пятам, буквально дыша ему в затылок.

Когда они добрались до парка, Флопсон с наслаждением втянула носом воздух. Какие чудесные ароматы в нём витали! У маленькой панды даже голова закружилась. Тут пахло свежескошенной травой и цветущими деревьями. Ей этого порой так не хватало на улицах большого, загазованного города.

И тут словно молния сверкнула у нее в голове. В эту секунду Флопсон окончательно поняла, что она просто не может вернуться обратно в клетку. Она не клеточное животное! И не городское. И не чужестранное. Она просто Флопсон, маленькая красная панда, которая так влюблена в свободу, что просто не может без нее жить