Рос ненавидел то, что чувствовала Эллия. Ни от кого и никогда не должны что-то скрывать. Из того немногого, что Рос знал о ее воспитании, он беспокоился, что происходило именно это.

Вытолкнув энергию наружу, она сохранила этот образ в своем разуме. А затем стол разлетелся на мелкие щепки. – Черт, это будет сложнее, чем я думала.

Не может быть, чтобы этот человек был ее спасителем, если он так сильно ее бесил.

Прошло много времени с тех пор, как звезды говорили с ней, но прошлой ночью они сделали это снова. Пока Эллия стояла на причале, звезды мелодичной песней поприветствовали ее дома. Девушка держалась за этот звук, стараясь снова уснуть.

Сегодня вечером Эллии придется принять свой небольшой рост. Каблуки в траве не к добру. Девушка не возражала: в черных ботинках она чувствовала себя крутой. Они помогут ей с уверенностью пройти через любые двери.

Эллия стояла на вершине крутого холма и оглядывала открывшуюся взору разруху. Запах дыма коснулся ее ноздрей раньше, чем жар опалил кожу. Обломки деревьев валялись вокруг озера, на поверхности которого все еще танцевали языки пламени.

Он мог вместить в своем сердце целый мир, а должен был довольствоваться подвалом. Какая, достойная сожаления, участь!

Бывают случаи, когда жалость даже со стороны самых близких людей унижает.

Каждый берет от жизни то, что может.

Было бы только желание, а привыкнуть можно ко всему!

Музыка обладает волшебным свойством, заставлять забывать обо всем окружающем.

– Я сама хотела у вас об этом спросить. Разве любить, значит быть несчастным? – Да. Кристина, когда не уверен во взаимности.

Я чувствовала, что должна оставаться красивой в их глазах, иначе перестану быть собой. Мне надо сохранить эту красоту цельной, чтобы звезды оставались на своих местах.

Призраком для меня была любовь. До этого дня я могла пройти мимо нее, даже не заметив.

Я много чего знаю о красоте. Слишком много. Но я не встречала никого, похожего на него.

Почему мы, смертные, всегда оглядываемся назад и воображаем, будто могли бы выбрать более простой путь? Мы думаем, что много можно избежать.

Горе тому, кто настолько глуп, чтобы взглянуть на тебя!

Я никогда не сталкивалась с переменами, которые не были бы чудовищными. И вот еще одна правда: я была одинока и зла, а ярость и одиночество в конечном итоге одинаковы на вкус.

Ельцов побледнел и чуть не упал со стула, на котором сидел. Станислав подал ему стакан воды, которую налил из стоящего на столе графинчика.

– Станислав Васильевич, у нас новость, – бодро сообщил Роман. – Вчера в мусорном баке нашли салфетку с пятнами крови. И в доме тоже была кровь, которую предположительно определили как кровь убийцы…

Позади женщины виднелось большое, в золоченой раме зеркало, в котором отражалась (как это ни странно) не спина женщины, а ее лицо. Создавалось впечатление, что сзади стоит кто-то еще.

- В базе данных этого человека у нас нет. То есть убийца – это не сиделец и даже никакой ни злостный нарушитель правил дорожного движения. И не скрывающийся от уплаты алиментов прохиндей. Это – кто-то другой…

Женщина говорила глухо, на одном дыхании, словно боялась, что если остановится, то опять произойдет что-то нехорошее, страшное для нее. Хотя – что может быть ужасней для матери, даже если она ведьма, чем смерть единственного ребенка?

Грудная клетка у человека весьма крепкая, так что даже не всякий нож в нее с первого раза войдет, а что уж говорить о деревяшке? Она хоть и остро заточенная, но все-таки – это не сталь ножа, и чтобы вогнать ее в грудь, силу нужно применить недюжинную.

Я решил лично пообщаться с контактами Хомичева по его трудовой деятельности. Иногда в таких разговорах можно услышать много полезного. Поэтому я нашел время и отправился к нэпману, держащему на Свиридянке магазин сельскохозяйственного инвентаря «Урожай».

Приехала из района опергруппа. Но происшествием не вдохновилась. Тела нет, значит, нет и противоправного деяния. Так что дело никто возбуждать не собирался. А что перевернуто все – так может это хозяева бежали в спешке, чуяли за собой какую-то вину перед трудовым народом. Только тогда это дело не милиции, а ОГПУ, вот и разбирайся, молодой уполномоченный.

Вообще, всяких подполий и тайных собраний на Руси издавна было великое множество. Народ, особенно образованная его часть, всегда испытывал непреодолимую тягу собираться вместе, трепаться о будущем России, а потом начинать вынашивать планы, как захватить власть и править всеми по своим разумениям.

У самого командира оружие было редкое и весьма необычное - пистолет-пулемет Томпсона, чудо американской инженерной школы. Скорострельность – девятьсот выстрелов в минуту, можно кусты сбривать. Дисковый магазин на пятьдесят патронов. Таких бы побольше, и можно горы своротить. Видел я такой только в нашей оружейке и в единственном экземпляре.

И тут меня накрыло. Почти так же, как тогда, перед артобстрелом в украинской мазанке, только, понятное время, без истерик и криков. Все внутри завибрировало: «Опасность! Смертельная!» И это в огромном городе, средь бела дня, а не в наполненном кулацкой нечистью ночном лесу! Конечно, это выглядело со стороны странно и даже дико.

Какой-то юный старообрядец-сектант, которого только по имени и знают - Савва, должен принести какой-то очень дорогой и, может, даже запрещенный предмет, связанный с отправлением религиозного культа, покупателю и получить за него что-то, тоже важное и весомое. Нормально так, в лучшем стиле русских народных сказок – неизвестно, непонятно, таинственно, но здорово!

По радио допела одна оперная певица, следом пропела и закончила другая, заиграл Стравинский, Верди, Шуберт, закончился концерт Рахманинова, а Рамуте все продолжала стоять, склонив голову, наблюдая как шустрые капельки воды из душа перемешиваются с ее слезами.

Я кивнул ей в ответ. Улыбнулся краем рта и погладил животик своей неумолкающей любимой жены. Тот день запомнился нам обоим. Яркая, блистательная, непредсказуемая годовщина нашей свадьбы. Прошло ровно два года с того дня, как мы обменялись кольцами и назвали друг друга мужем и женой.

Федор зашел в кабинет. Московский следователь сидел за столом. Он был одет в гражданское. Пиджак серого цвета, черная рубашка, расстегнутая до груди в стиле киношного жигало. С модной стрижкой, с аккуратной бородкой, в очках с квадратной оправой, стекла которых наполовину затонированы бледно-синим цветом. Стройный, голубоглазый, с белозубой улыбкой.

Никита прошел следом. С такого расстояния он рассмотрел хмурое лицо художника. Его босые волосатые пальцы на ногах, его потертые джинсы, цвет которых невозможно было определить из-за слоя краски на них. Его мускулистые руки, плечи и странный взгляд. Этот взгляд.

Зеркальная ширма вращается. Р наблюдает, наслаждается нашей реакцией. В отражении вижу, как я, опоясанный вдоль и поперек веревкой, словно маринованный мясной рулет, готовый к отправке в духовку, повис, пристегнутый к жуткой конструкции, напоминающей огромные равноплечные весы. Толстые стальные прутья переплетаются между собой, соединяются посредине широкой прикрученной на болты пластиной.

Темно. Пахнет грязью, сыростью и гнилью. Мне знаком этот запах, так пахнут ночлежки бездомных. Так пахнут подвалы старых домов, дальние уголки автовокзалов. Так, кажется, пахнет само отчаяние. Что произошло? Где я? Почему?

Он осмотрелся, размахнулся, швырнул гранату и залег. Рвануло знатно, ударная волна тронула волосы на голове, запахло горелым тротилом, но все осколки пролетели мимо.

Стреляли из пистолета с глушителем, пуля ударила Январева в грудь. А еще Гостинцев упал рядом с ним. В руке у него Макар увидел гранату. Он тужился изо всех сил, чтобы не разжать пальцы, не снять их со спускового рычага.

Кто-то с силой ударил его, предположительно ледорубом. И ведь не промазал, попал точно в лоб. И это при том, что потерпевший в момент удара падал, заваливаясь на спину.

И труп еще не убрали. Крупный, с массивной головой парень лежал на спине, раскинув руки, глаза открыты, во лбу глубокая рана, как будто цапля с железным клювом тюкнула. Волосы у парня жидкие, на залысине виднелась застывшая кровь.

Сначала Севастьян ударил его, затем увел Ларису, опозорив ее, а теперь он мог просто убить. Если Денис не принесет ему двадцать тысяч. Евро…

Вроде бы и несильно ударил, Денис даже не согнулся в поясе. Но дыхание вдруг остановилось. И ноги ослабли. Денис повел руками в поисках опоры, чтобы не упасть. О том, чтобы ударить в ответ, он сейчас не мог думать.

Не так просто застрелиться из охотничьего ружья. Это если пальцем ноги на спусковой крючок нажать, но Гуляев даже не разувался. И никакого приспособления для того, чтобы дотянуться до спускового крючка поблизости не наблюдалось.

Гуляев лежал на боку, теменная часть черепа снесена – не особо преувеличивал Пыжов, когда говорил, что полбашки к черту. Ружье лежало тут же, на земле почти параллельно телу.

Павлик лежал на тропинке, головой зарывшись в мокрую траву. Пуля попала в сердце, выступившая кровь была едва заметна на фоне темного и мокрого полупальто, застегнутого на все пуговицы.

Родион смотрел на шишку в надлобной части головы парня. И гематома в этом месте, и кровь запеклась, похоже, прикладом приложились. Ударили сильно, но вскользь.

Лера зажглась как спичка, воспламенилась, распалилась. Родион, казалось, выгорел вместе с ней дотла. Секс, конечно, не самое главное в семейной жизни, но в этих ярких мгновениях особенный смысл. И маленькая смерть, воскресать из которой одно удовольствие.

Не прошло и месяца, снова ЧП – Славу избили на стройке, где он сейчас работал. Всего лишь избили, но Фомин понял, что впереди его ждет новый всплеск насилия.

В этот момент по телевизору, который стоял на полке за барной стойкой, начали показывать сюжет о сегодняшнем убийстве в Palais de la Méditerranée в Ницце. Понять было ничего невозможно, так как говорили на итальянском, но постоянно повторяющееся слово «руссо» давало, в общем, исчерпывающую картину.

Дмитрий, как нам всем казалось, очень близок с отцом. Он не глуп, заносчив и очень честолюбив. Савинов поручил ему курировать многие проекты, которые не имели отношения к банку. Именно курировать, но не руководить в полном смысле этого слова.