Те, кого мы любим, никогда не исчезают совсем. Они продолжают жить в нашем сердце и в нашей памяти. В трудную минуту они дают нам силы.

– Во многих домах тут предпочитают устанавливать погоду самостоятельно, – сказала Коперника, указав Иве на большой каменный погодный регулятор в форме солнца перед многоквартирным зданием. На нём было несколько делений, например «в высшей степени неприятно, адский солнцепёк», «тяжёлый снегопад, лёгкий морозец», «грозовые ливни и горячий шоколад» и даже «сонный котик на подоконнике».

То было Великое Древо Висперии, и на самой его верхушке примостился на деревянных опорах домик Нолина Самтаймза, тихонько поскрипывающий на ветру. Вместо лестницы к дому вели несколько висящих прямо в воздухе булыжников, и повсюду висели растущие в чайниках странные растения – некоторые с мехом, волосами или глазами.

Никто в точности не знал, какие ложки пропали первыми – десертные или столовые, но к моменту, когда во всей деревне исчезли чайные ложки (и люди не могли заварить приличную чашку чая, а этого уже достаточно, чтоб народ начал точить вилы), слухи помаленьку начали сходиться на самой юной ведьме из семьи Мосс.

Хит медленно переводит взгляд на меня, и, когда наши глаза встречаются, я вижу боль, такую сокрушительную, что слеза скатывается по моей щеке. Я не смахиваю соленую каплю.

Я улыбаюсь, выезжая на середину катка, разворачиваясь и набирая скорость для исполнения одинарного лутца. Сердце екает, прежде чем коньки отрываются ото льда. Ничто не сравнится с этим чувством парения в невесомости.

Это ужасно, когда слова оставляют шрамы.

Мрачные воспоминания угрожают настигнуть меня вместе с нескончаемыми раскатами грома, сердитыми и оглушительными. Они обступают меня со всех сторон, прошивают насквозь. Воздух тяжелеет, наливаясь обещанным потопом, и я сбавляю скорость, в то время как мой пульс совершает обратное.

Боль куда более терпима, когда мы несем ее вместе.

Нельзя позволять прошлому управлять нашим будущим.

Преследуй свои страхи, – говорил голос. – Если ты их не поймаешь, они первыми поймают тебя.

Если строишь башню изо лжи, не забывай, что однажды она упадет на тебя, – говорила Верховная Жрица. – Строй башню из правды, но иногда бери поддельные кирпичи, и тогда никто не заметит разницу.

Но тут обнаружилось ещё одно обстоятельство. Она заметила за собой слежку. Это были люди в штатском. Держались они независимо, как-то подчёркнуто равнодушно, но Муру это не обмануло. Боковым зрением она фиксировала то одного, то другого. Кто это? Зачем? Эстонская полиция? Тайная? Что ей нужно? Особого опыта по этой части у неё не было...

Он набрался храбрости и попросил самого Альберта Эйнштейна, главнейшего авторитета в статистической физике, провести в течение семестра семинар для себя и нескольких своих друзей. В их числе как раз оказались прибывшие из Будапешта вслед за Силардом его гимназические друзья Энё Вигнер, Янош фон Нейман и Дени Габор (Эдё Теллер, самый молодой из них, приедет позже). Эйнштейн охотно согласился...

Глядя на чёрный остов трейлера, одни бормотали: что поделаешь, короткое замыкание. Другие шептали – сожгла. Через считанные дни она и сама ушла. Она была старуха крепкая. Поэтому нашлись такие, кто понял: скопив таблетки за месяц, она выпила их разом.

Сомерсет Моэм однажды спросил Марию Закревскую–баронессу Будберг, как может она любить этого совершенно изношенного, толстопузого писателя. – Он пахнет мёдом, – ответила Мура. И вот, вскоре, пахнущий мёдом хозяин дома распорядился, чтобы стол накрыли на двоих – в стиле ужина короля и королевы в трапезной старинного замка.

– Атомы – это мельчайшие частицы вещества, крохотные кирпичики, простейший строительный материал. Они столь малы, что там нечему взрываться. В каждом, правда, есть какое-то уплотнение. Его недавно обнаружил в своих опытах наш Резерфорд. Он назвал их ядрами. А вокруг – порхают крохотные электроны. И всё. Мельче ничего не бывает. – Неужели?

Взволнованному поэту слова о лопнувшей атомной бомбе впервые, по всей видимости, пришли в голову туманным летом 1904 года, когда какая-то неведомая сила позвала его посетить Саровский монастырь.

Все когда-нибудь кончается, детка. Гнев, разочарование, хлопоты, радость, усталость. Все, что нам остается до последнего вздоха, будь они в этом мире или в мире ином, — это люди, которых мы любили.

Ровно в полночь, когда солнце во всей своей красе отразилось в воде вместо того, чтобы исчезнуть за горизонтом, все громко зааплодировали, в воздух взлетели пробки шампанского. Сильные эмоции обладают свойством объединять тех, кто их разделяет.

Горе тех, кого мы любим, многократно увеличивает наше собственное.

Это были чудесные мгновения: мы впитывали их культуру, они интересовались нашей, и мы с сожалением расстались, зная, что никогда не увидимся снова, но и не сможем забыть друг друга.

Родители подобны канатоходцам: они идут по натянутому канату между двумя крайностями — «слишком» и «недостаточно» — с очень хрупким грузом в руках.

— Все проходит так быстро, знаешь, — тихонько произнесла бабушка. — Почему ты мне это говоришь? — Потому, что я люблю тебя, детка.

Сейчас я особенно остро почувствовала, что война, которую мы все так тяжело пережили, не закончилась. Нужно опять страдать и бояться за жизнь самых близких и дорогих людей. Этот страх живет со мной до сих пор. И только тогда, когда все мои родные рядом со мной и я могу взять за руку любого из них, этот страх уходит. Я бываю в такие минуты, наверное, самым счастливым человеком.

Основная толпа штурмовала два-три вагона в середине поезда, которые оказались напротив распахнутых ворот. Они были уже под завязку забиты пассажирами, а туда все лезли и лезли.

Егор иногда предъявлял к моей бабушке территориальные претензии. Предметом их в разное время становился то кудук — ручей, то грушевое дерево. В середине нашего сада на границе с Егором росла большая и очень плодовитая груша. Одна ветка всегда склонялась к нему в сад.

Права была Екатерина Ивановна, говоря, что люди белены объелись. Родственники творили друг с другом такое, что не могло присниться в страшном сне. Предавали, убивали — брата, сестру, отца, мать…

Я помню еще то время, когда бабушка Лина, растапливая печку в доме на Старом Базаре в Красноярске, пела тоненьким голосом «То не ветер ветку клонит». Она и раньше в наших компаниях пела, но вместе со всеми, я и внимания не обращала, а тут одна — да так задушевно, задумчиво…

Жизнь переселенцев всегда тяжела и неустроенна, но постоянные усилия, стремление наладить быт и добиться успеха приносят свои плоды.

На суде Ричард Рамирес предстал фигурой почти демонической. Он поднимал руку, демонстрируя фоторепортерам пентаграмму, нарисованную на ладони. Словно демон, прикладывал пальцы к виску. Не слишком удачное поведение для человека, который не признавал себя виновным, хотя и то, и другое было в значительной степени продиктовано тактикой защиты.

Вообще в детском поведении Эдмунда Кемпера было много тревожных симптомов, свидетельствующих о ненормальности развития. Он убил двух домашних кошек, причем одну — с помощью мачете, отрезал головы кукол, с которыми играли сестры.

Во время тюремного заключения Деннис Нильсен проявлял кое-какую активность, писал протесты, оспаривая свое право на доступ к гей-порнографии, а также выразил желание издать автобиографию. В 2002 году благодаря стараниям Нильсена (который к тому времени стал довольно известным борцом за права заключенных) в Великобритании приняли закон, разрешающий зекам получать по почте эротические материалы...

Интересный факт: находясь в тюрьме, Кролл изыскивал возможность хирургическим путем избавиться от половых влечений. Как и в случае со многими маньяками, пристрастие к убийствам, по сути, было в нем «запрограммировано».

Приговоренный к тому, чтобы провести остаток жизни в тюремной камере, Риджуэй позже изменил некоторые показания: рассказал, что убил намного больше женщин (в общей сложности подтвердилось 49 убийств). На одном из допросов он признался, что убил 65 женщин, на другом — что 71. Скорее всего, он и сам не мог толком вспомнить точное число своих жертв...

Интервью Теда Банди — страшное напоминание о том, как в одном человеке неизлечимая психическая болезнь может сочетаться с внешней «нормальностью». Банди наконец признался в совершении огромного количества убийств и рассказал, что юношеское увлечение порнографией способствовало острому желанию еще более «жестких» половых ощущений, выразившихся в зверином насилии над будущими жертвами.

То, что я вижу, похоже на удар в лицо. Никакое Солнце не освещает наш сад. Нет ни зеленой травы, ни цветов. Только пустое черное пространство, которое начинается от порога и тянется в бесконечность. Мои пальцы отчаянно сжимают дверную ручку, все инстинкты вопят, чтобы я немедленно захлопнула дверь. Но я сопротивляюсь. Я должна разобраться.

Некоторые считают, что всё началось с Большого взрыва. Но лично для меня это последнее, что я помню. Взрыв – такой громкий, что я сразу забываю про всё остальное. Всё, кроме красного шарика, взлетающего в ясное голубое небо. А потом – темнота.

Может, поцелуй — он как болтовня? Может, здесь надо не задумываться — а просто действовать?

— Сью, когда я уже перестану ошибаться? — А зачем? — интересуется она. Именно благодаря ошибкам и осечкам мы научились ходить и бегать, узнали, что горячие предметы трогать нельзя. Ты совершаешь ошибки всю свою жизнь, и продолжишь ошибаться.

Друзьям нельзя знать о моем ОКР, о моих мучительных, бесконтрольных мыслях, потому что они — нормальные люди. Можно даже сказать, безупречные. Они ценят в себе эту нормальность и безупречность и даже представить себе не могут, как мне далеко до обоих этих качеств.

Одна жуткая мысль по-прежнему таится где-то на мрачных задворках моего сознания. В отличие от других, она на меня не нападает, но пугает совсем по иным причинам. Она никогда не выходит у меня из головы. И ужасает меня сильнее, чем все остальные. А вдруг я сошла с ума?

— У меня уже есть цитата на сегодня! Не хочу, чтобы пришлось выбирать. — Ты всегда меня удивляешь. Я еще не встречался с девчонкой, которая все время заставала бы меня врасплох.

Я не могла представить себе жизнь без Бостонского университета. Для меня письмо о зачислении символизировало нечто большее, чем четыре года высшего образования. Оно дарило мне возможность переехать в другой город, где никто меня не знает, никто не следит за каждым моим движением, не анализирует, не осуждает.

Мы все склонны зализывать свои «гниющие раны», создавая мнимую безопасность, вместо того чтобы «вскрыть» их, «выпустить гной» и создать новую форму поведения, которая не будет отрицать наличие боли или страха, а совладает с ними.

Важно: нельзя никого обвинять в своих состояниях. Ваше состояние — это ваш выбор. И несете за него ответственность только вы. Но также состояниями можно управлять при помощи простых упражнений.

Потеря вкуса жизни — это эмоциональная выхолощенность, когда все реакции на одной ноте, человек говорит, как о горе, так и о радости без видимого изменения в подаче своего мнения. Но важно понимать, что чувства отличаются от эмоций.

Весь мир, который окружает нас, — это чистый белый экран. По отношению к нам в нем нет враждебности, нет хорошего и нет плохого. Наша психика — это проектор, который транслирует наш опыт и наши отработанные реакции на белый экран этого мира. Все события в этой жизни мы воспринимаем через призму этой проекции.

Задача книги — научить вас сбалансированно пользоваться умом, чувствами и телом. Ведь тело без души и мозга — это всего лишь труп. А мозг без тела и души — это просто компьютер. Душа без тела — всего лишь эфемерная субстанция. Очень важно научиться управлять этими составляющими человека: сначала всеми по отдельности, а потом запрячь их в одну упряжку и так жить в гармонии и ладу с самим собой.

Любая травмирующая ситуация, которая происходит в вашей жизни, реализуется для решения каких-то задач вашей души. Как только вы ответите себе на вопрос «Для чего мне это?», уверяю, многое встанет на свои места.