Первым, кто откликнулся на молчаливый призыв священника, был самый никчемный мужик на деревне — Егорыч. Никто не знал, как он угодил в Егорычи, потому что отца его звали Николаем.

Когда Изабелла впервые увидела это крошечное, но чрезвычайно подвижное существо, в ее душе что-то сдвинулось. Там как будто открылось небольшое отверстие, через которое медленно стала уходить накопившаяся годами горечь от неудавшейся жизни. Изабелла вдруг почувствовала необычайную легкость во всем теле, и любовь, которую ей пришлось похоронить заживо, вырвалась из плена и заполонила собой все.

Правда, область эта была не бог весть что — маленькая, захудалая, и доходов с нее едва хватало, чтобы прокормить семью губернатора. На население области не оставалось ничего. Ну совсем ничего! Население это было, можно прямо сказать, нищим. И от этой бедности с ним постоянно случались всякие неприятности в виде природных катаклизмов и неизлечимых болезней.

Из родного московского безобразия Света, как в вату, рухнула в эту вялую действительность. Ей казалось, что она спит тяжелым сном, полным неприятных чужих сновидений. Она часами бродила по городу в поисках воспоминаний, оглядывалась по сторонам в надежде кого-то встретить, вдыхала запахи, пытаясь вызвать ассоциации. Но город не откликался. Он был стерилен, как стакан, с которого стерли отпечатки

Он вдруг с удовольствием подумал, что уже не молод и что большей части жизни, оставшейся позади, не жаль, потому что она была пустой, в ней не было Люды, а значит, вообще ничего не было, и что отныне он будет проживать каждый день так, как будто утро – это рождение, а вечер – смерть.

Легкость, которая осенила ее душу, стала куда-то вымещаться, и Рая почувствовала, как в ее груди корявым, уродливым грибом опять разрастаются все те же чувства: любовь – сильная, как ненависть, и ненависть - страстная, как любовь.

Ее нервная система, скроенная из прочного, надежного материала, способна была мгновенно регенерировать, изменяя ход мыслей таким образом, что любая, самая безобразная и безнадежная ситуация переворачивалась, перетасовывалась и выворачивалась наизнанку до тех пор, пока не представала совершенно в ином свете.

По мере того как подрастала Леночка, город, в котором она имела несчастье родиться, тихо умирал. Это была медленная, мучительная агония, в которую были втянуты дома, природа, жители. Сначала, когда были замечены первые признаки смертельной болезни, было страшно. Потом люди стали не то чтобы привыкать – как-то непроизвольно, один за другим втягиваться в процесс умирания.

В ее сумке плескалась судьба другого человека, и эта мысль была настолько сильнее и выдуманной любви, и невыдуманной ненависти, что Рая совершенно освободилась и от того, и от другого, полностью сосредоточившись на своей великой миссии.

Да, действительно жизнь менялась не к лучшему и этот день оказался не исключительным, таким был теперь почти каждый приём: кто-то потерял огромные деньги в МММ, кто-то, вложив все средства, да ещё и в долги влезши на долевое строительство квартиры, тоже всё потерял – квартиры в строящемся доме продали дважды. Кто-то от полной безнадёги взялся «челночить» и бесследно исчез по дороге из Китая.

Из нейлоновых флагов начали шить спортивные костюмы. В самый цвет! Тогда началась мода на них, а у нас такие красивые, с разными полосками, на подкладке из сатиновых флагов, смотрелись по тем временам неплохо, коли раскупалось тогда все на что денег хватит.

1992 год. Курс доллара начав со скромной высоты 30 рублей за доллар быстро преодолел высоту 500 рублей к концу года, но скоро выяснилось, что это только начало рекордного взлёта. Институтские заказчики работ, значительная часть которых оказалась после Беловежской Пущи на территории независимых государств, перестали перечислять деньги.

Однажды мужчина с густым голосом сказал, что работы для нее больше нет. Дал что-то вроде выходного пособия. В конверте. Обычно ей совали купюры в руки. Напоследок предложил выпить, она почему-то согласилась. Пошли на кухню, мужчина разговорился, после нескольких рюмок спросил: «Знаешь, что возила?» Вика отрицательно помотала головой. «Деньги ты возила, деньжищи, – заржал он. Миллионы. Не рублей!»

Деньги эти нужны ей были позарез. Зарплату не выдавали уже третий месяц и ничего в ближайшее время не обещали, а денег в доме не то чтобы совсем не было – просто их сумма достигла критически минимального уровня.Потом она вспомнила о талоне, который уже пару недель лежит в её кошельке, – ещё, не приведи Бог, пропадёт, срок годности истечёт. Надо его в самое ближайшее время отоварить.

Заграничные или, как мы говорили, «ненашенские» сладости без всяких картинок манили детей своей недоступностью. На зарплату можно было купить три «Сникерса». «Марс», Баунти», «Пикник» и прочее счастье манило с экрана, но обычных родителей 90-х развести на это удовольствие не удавалось так запросто, как сейчас. Тот, кто мог ими лакомиться среди моих ровесников считался счастливчиком.

Попробуй объясни машинисту, что оператор забыл перевести стрелки и весь состав поехал не в ту сторону.

Обыденность не терпит гениев, задающих высокую планку, куда приятнее затеряться в серой, посредственной массе, где некомпетентность из порока легко трансформируется в норму.

Да, любовь – это принимать друг друга настоящими, такими, какие есть, но истинная любовь – это помощь в поиске ключей от дверей, за которыми прячется судьба и призвание, это стремление помочь любимому создать лучшую версию себя.

Когда предает родной человек, это сокрушительный удар. Теряешь веру. От таких ран на всю жизнь остаются шрамы, они зудят, напоминая, что ни во что нельзя верить, никому нельзя доверять, никто не останется с тобой до конца времен. Мы все, рано или поздно, остаемся одни.

Я не могу контролировать себя и готова явиться хоть на девятый круг ада, если там будет гребаный адвокат!

Он заполнил бесконечную пустоту внутри меня. И все беды, которые принесли эти отношения, стоили любви, что удалось почувствовать, пусть вскоре меня этой любви и лишили.

У каждого есть выбор, но последствия нам не нравятся.

Личный ад Эмилии. Она просто любила адвоката...

В вас, таких людях, не утихает врожденная тоска. Сложно сказать, по чему или кому она болит – но она есть, и ей постоянно надо что-то жертвовать, этой тоске. Ради нее нужно быть справедливым и благородным, нужно быть добрым, помогать всем, растрачивать себя по плохим людям, и в вас почему-то присутствует непереносимость всего, что ранит и разрушает эту тоску.

– Сначала Ева – да, Ева, и не смей на меня злиться, Данко, – говорит, что я ее «козырь». Потом ты, Данко, говоришь, что меня используешь, чтобы решить этот «вечерний вопрос». Я не понимаю! Существует какое-то пророчество? Может, в туалете есть плитка, на которой написано послание в иероглифах: «Тот, кто остался один в ночи, принесет с собой спасение и мир; имя ему – Казимир»?

– Эй, ты с нами? – донесся до меня его приглушенный голос; пальцы на моем лице ощущались наждачной бумагой. – Ты еще не умер? – Наверное, умер. В жизни не встречал никого страшнее тебя. Твой прадедушка не Люцифер случайно? – прохрипел я, морщась, когда Питирим грубо толкнул меня в плечо, отстраняясь: беспокойство, если и читалось в его действиях, теперь сменилось раздражением.

– Не знаю, что тебе ответить, – Данко аккуратно затушил окурок и выкинул его в мусорку. – Я не на твоей стороне, но я и не против тебя. Считай, что у меня своя собственная сторона. Пока что я не могу рассказать тебе подробности. Скажу лишь одно: я несколько бессовестно тобой пользуюсь. Прости, что так получилось. Ты оказался отличным способом решить ряд моих проблем.

Вечером нет никого главнее нас. И ректор, и деканат – все они действуют так, как мы скажем. Ты должен радоваться, что именно я буду твоим смотрителем, а не кто-то другой из Верхушки. По крайней мере, я вежливый и не разбрасываю свои вещи по кабинету. Собственно, от тебя я требую того же – рациональности, аккуратности и внимательности. Будешь вести себя так, и никаких проблем не возникнет.

Нас запугивали. Над нами издевались. Я взглянул на старосту – ее бледное, изможденное лицо лишилось всей живости, взгляд потух, глаза превратились в темные впадины на осунувшемся лице. – Что происходит? – преподаватель вжался в компьютерное кресло. – Почему вы все молчите? Кто там, что они делают? – Разве вам не рассказали, почему за работу в вечернее время платят в два раза больше?

Я должна быть сильной. Я смогла его вернуть и теперь не должна допустить, чтобы он потерял меня. Я должна выжить. Войти в наше светлое будущее вместе с ним, рука об руку.

Стоит первым звукам слететь со струн, как я тут же забываю все насущные заботы. Остаюсь только я и фея, которая слушает мою игру.

Она становится для меня родной. Это слово я не произносил уже сотни лет, но рядом с ней мне хочется его сказать.

Я должна принять себя. Целиком и полностью. Со всеми страхами, переживаниями, теневыми и светлыми сторонами, необычной внешностью, уникальными способностями.

Нельзя изменить весь мир, как и спасти утопающего, если тот этого не желает. Если ты сама забываешь о себе, то кому-то другому будет сложно сохранить тебя.

Борись за свое счастье и любовь. Именно это важнее всего. И не совершай моих ошибок: выбирая власть, не теряй себя и не теряй его.

Один из бандитов тут же обернулся и выстрелил, почти не глядя, на звук. И тут же рухнул, как подкошенный – Ломов ювелирно срезал его короткой очередью.

Поповская семья была классическая, как с лубка. Огромный дородный батюшка в рясе, с бородой и крестом на груди. Тихая матушка в платке. И девочка лет семи. Они сидели связанные на полу.

Потом все понеслось быстро, как будто кто-то на высокой скорости прокручивал киноленту. Из дома выскочили еще двое бандитов. Васин высунулся и открыл огонь. По нему пальнули в ответ.

Васин всей дури, на инерции, саданул бандиту в лоб кулаком. Дюпель рухнул, как подкошенный. Удар у разозленного оперативника был убийственный.

Еще ничего, если у них перья да кастеты. А если волыны? Почему-то Васину показалось, что такая публика, да еще на машине, без ствола на дело не пойдет.

Упирался хозяин не долго, пока Васин не гаркнул командным голосом, как учили, что-то типа «не потерплю» и не пообещал прикрыть богадельню.

Благодаря тебе я нашла ответы на многие мучившие меня вопросы.

Я сделала эту фотографию, чтобы, даже став хореографом, не забывать практиковаться. Ведь только разбираясь в танце, можно создать живую постановку.

Но почему мой взгляд всегда направлен лишь на него? Не могу сосредоточиться.

Даже пересмотрев кучу фильмов и перечитав тонну манхв, я все равно не понимаю, какие движения могут передать первую любовь.

Ради того, чтобы оказаться здесь, я каждый день тренировалась по десять часов с утяжелителями в несколько раз больше моего собственного веса. Каждый созданный мной танец приходит с болью, поднимающейся от кончиков пальцев ног.

— Трепет первой любви? Все это время вы, Кан Соын, занималась постановками о битвах и приключениях. — Выходит, этой темы вы касаетесь впервые? — Да, я берегла ее для особенного случая.

А ведь у меня никогда не было подруг. Таких, чтобы в трудную минуту взяли за руку и прошли вместе тернистый путь. Подруг, которые станут жилеткой и заставят пожалеть о содеянном любого козла, что посмел обидеть. И от этого тоже в глазах застывают слезы.

Все то хорошее, к чему я так стремилась, каждая крупинка, которая давалась мне с таким усилием, исчезает. В груди дыра. Огромная. И обида хлещет через край. Обжигает легкие, словно яд. А тело леденеет. Будто покрывается маленькими крупинками льда. А вместе с ним и сердце.

Удивительно, как быстро один человек может уничтожить другого. Как легко у него это выходит, стоит только полюбить, отдать часть себя, поверить в прекрасное будущее.