Он — чертов монстр в облике прекрасного принца. Дьявол во плоти. Ураган, который пытается уничтожить меня. Только за что — не понимаю.

Не могу вырваться из его захвата. И так ерзаю, и эдак — не отпускает. А потом вдруг кладет голову мне на плечо, проскальзывает руками под парку, прижимает к себе крепко. Так, словно я — кислород. Корабль, без которого в бескрайнем океане невозможно выжить.

— Ты… — Сглотнув, я часто моргаю и переступаю с ноги на ногу от волнения. — Не заболел? Хочешь быть с одной девушкой? Гулять с ней и… Он перебивает: — Держать за руку, ходить в кино, писать глупые эсэмэски ночью, — на полном серьезе выдает Соболев. — Господи, — смущенно шепчу я. — Откуда ты набрался этих ванильных… штук?

Итак, Мари не смела более говорить о своих приключениях, но образы сказочной страны не оставляли ее, окружая ее каким-то чудным светом и звуча в ушах дивной, очаровательной музыкой. Она, казалось, постоянно жила в нем и вместо того, чтобы играть, как бывало раньше, она стала от всех удаляться, постоянно находилась в тихой задумчивости, и ее прозвали маленькой мечтательницей.

Щелкунчик быстро пошел вперед, а за ним полная любопытства Мари. Скоро в воздухе повеяло чудесным запахом роз, и все вокруг вдруг озарилось нежным, розовым сиянием. Мари увидела, что это был отблеск сверкавшей, как заря, водяной поверхности, по которой с тихим плеском катились серебристо-розовые волны, превращавшимися в сладостно-мелодичные звуки.

Когда же легкий ветерок, разносивший чудный апельсиновый запах, колебал ветки деревьев, то золотые и серебряные плоды, касаясь один другого, звенели, точно хрустальные колокольчики, и вместе с тем так и мелькали в глазах, как сверкающие огоньки. — Ах, как здесь хорошо! — воскликнула восхищенная Мари.

Не слушай их, моя маленькая Мари! Тебе Бог дал больше, чем всем нам! Ты, как моя Пирлипатхен в сказке, родилась принцессой и умеешь править в чудесном, прекрасном королевстве, что же касается твоего Щелкунчика, то тебе придется перенести из-за него немало горя: мышиный король преследует его везде; не я, а ты одна можешь его спасти, будь только стойкой и преданной!

Знаешь что, любезный друг? Ведь счастье никогда не приходит одно.

Золотые и серебряные яблочки, конфеты, обсахаренный миндаль, и великое множество разных лакомств унизывали ветви стоявшей посередине елки. Но всего лучше и красивее горели между ветвями маленькие свечи, точно разноцветные звездочки, и, казалось, приглашали детей скорее полакомиться висевшими на ней цветами и плодами. А какие прекрасные подарки были разложены под елкой — трудно и описать!

Накануне Самайна в кельтских землях проходила «ночь шалостей». Считалось, что в этот поворотный момент года временно возобновляется изначальный хаос, из которого был сотворен упорядоченный мир. Молодежь переносила калитки, снимала ворота, смазывала дверные ручки сажей. Эти действия носили символический характер и были отголоском древнего мифологического представления о борьбе порядка с хаосом.

Особенно боялись оборотней и безголовых всадников — дуллаханов, чье появление предвещало смерть. В ирландском и валлийском фольклоре упоминается и Гвин ап Нудд — предводитель Дикой охоты, призрачной свиты мертвецов и духов, разгуливающих между мирами в такие ночи. Считалось, что встреча с ними могла унести человека в мир иной, если тот был ослаблен страхом или тоской.

Бальдр стал неуязвим. Боги, уверенные в его полной безопасности, даже начали шутливо бросать в него камни и копья — оружие лишь отскакивало от его тела, не причиняя вреда. Сам Бальдр смеялся вместе с остальными, не подозревая, что в тени их веселья зреет зависть. Локи, бог обмана и хитрости, не вынес всеобщего обожания Бальдра.

У меня есть он — мальчик с глазами цвета счастья. Мой родной. Мой любимый. И он обязательно придет и станет моей анестезией. Моей отдушиной. Моей верой в то, что я еще кому-то небезразлична в этом полном уродливых чудовищ мире.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил он. — Считаю твои родинки, — целовала я очередную, до которой дотронулась. — Зачем? — взъерошил Ярослав мою макушку. — Чтобы помнить тебя… всегда.

— Я не монстр, — шептал он мне на ухо. — Ты хуже?

Я хотела жить, а не существовать под ее гнетом. Хотела любить не таясь. Хотела совершать собственные ошибки и учиться на них. Я хотела быть личностью, а не блеклой зашуганной тенью, которая шарахается от звука имени собственной матери.

Стоило только кончикам пальцев соприкоснуться, как нас било молнией и притягивало. Веки тяжелели. Дыхание перехватывало. Сердце в груди билось так, что, казалось, еще чуть-чуть — и оно просто проломит ребра и выскочит, стремясь стать еще ближе к объекту своего поклонения.

Я тоже хотела быть с ним. Пусть и так, когда нас соединяла только невидимая нить радиоволны, которая пульсировала под нашими пальцами и отдавалась прямиком в самое сердце. Бам! Бам! Бам! Прием, прием, как слышно? На связи любовь…

Моя печальная история прошлой жизни уже подошла к концу в том темном и одиноком лесу. Если эта новая жизнь действительно является даром божьим... Тогда... Что я могу сделать? Что я должна сделать?

Больше не осталось никаких сожалений о мечтах, жестоко уничтоженных реальностью. Даже если бы мне пришлось пожертвовать всем, если бы можно было начать все с начала, если бы только мы могли снова встретиться…

Если я принесу в жертву всю эту землю, окутанную обманом, если я буду молиться лишь за Вас одну, сможете ли вы вернуться?

Но это так смешно. Начинать переживать о чем-то только тогда, когда вещь безвозвратно утеряна. Вы даже не понимали, что рядом с вами находится человек, который был готов на все ради вас.

Я стал тем, кто не может раскрыть себя, и в то же время тем, кто больше всего на свете жаждал любой мелочи, касающейся Вас.

В тот момент я понял, что мы с Вами оба погрязли в пучине одиночества. И я влюбился в Вас.

Он прильнул к глазку. Боевики работали точно секунда в секунду, молодцы. Пшенкин сейчас исчезнет, один из самых последних свидетелей, в общем-то, ключевой — прикасался к работе Большого Босса.

Наводку дал учитель из Тамбова, посаженный за гомосексуализм. Грех его был столь уникален в городе, что даже разбирался на бюро. Кое-кто предлагал судить педагога по любой статье, только не по этой, стыдной, — позор области.

Строилов вывалился из-за баранки, Костенко не успел его даже остановить, бросился к телефону, набрал «02». Зря все это. Бандюги сейчас свернут к ресторану «Узбекистан», там можно не только номер поменять, а слона вывести.

Федоров словно бы почувствовал, что говорят о нем, вырос как из-под земли, весь словно бы вибрирующий (так напряжен внутренне), смешливо поинтересовался, когда в городе начнут стрелять.

С января по май Костенко провалялся в клинике у Ларика: тот удар в печень, что получил в Армении, в семьдесят втором еще, когда брал бандгруппу на аффинажной фабрике по делу Кешалавы, время от времени давал себя знать.

«Смерть Федоровой З. А. наступила в момент, когда она говорила с кем-то по телефону, от выстрела в затылок, произведенного из пистолета «Зауэр» калибра 7.65 мм».

«У Каменской ноги красивые, – мелькнула в голове непонятно откуда взявшаяся мысль. – Красивее, чем у Лариски». Подумал – и фыркнул от неудержимого смеха. Вобла с ногами! Прикольно!

– Этого мы никогда не узнаем, но можем придумать. Три убийства, совершенные в одном и том же месте, в квартире, в короткий промежуток времени, исчисляемый минутами, и при этом три разных орудия и три разных способа. Это похоже на дело рук одного и того же человека, не являющегося профессиональным киллером?

– Получается, никто признания не выбивал, никто никого не выгораживал? – Ну вот опять! – рассмеялась Настя. – Не забывайте: все не то, чем кажется. Все могут ошибаться. И все лгут, одни чаще, другие реже, но лгут все поголовно.

Пришло сообщение от Каменской: «Пиццу можно сегодня не покупать, угощаю обедом». Петр расценил это как доброе предзнаменование. Вобла в хорошем настроении, даже еду сама приготовит, стало быть, шансы заслужить похвалу весьма высоки.

Сердце Петра радостно запрыгало. Такие предосторожности могли свидетельствовать только об одном: сейчас Елисеев расскажет что-то невероятно важное, но не подлежащее разглашению. Что-нибудь о следователях Лёвкиной и Гусареве, которые ясно дали адвокату понять, что все уже решено и проплачено и процесс ему не выиграть ни при каких обстоятельствах.

«Что происходит? – думала Настя. – Макки учил всегда различать две картины: то, что мы видим, и то, что происходит на самом деле. Что я вижу? Женщина мило болтает, заполняя пустоту... Нет, не то, не так. Женщина пересказывает мне в подробностях то, что слышала неоднократно от соседки Игоря. Какая-то история, не имеющая ни малейшего отношения ни к ней, ни к Игорю, ни тем паче ко мне.

Ей показалось? Или с ответом что-то не так? Не то он прозвучал с едва уловимой задержкой, не то, напротив, слишком быстро... Но всё объяснимо: безошибочных людей не бывает, даже самые талантливые и феноменально одаренные совершают ошибки и промахи, и писатель Климм наверняка вспомнил сейчас те неверные и неточные оценки, которые он давал людям.

«И снова я вредничаю, – мелькнуло у Насти в голове. – Петя отправился в поход за правдой, а я делаю вид, что не понимаю, и упорно толкаю его в сторону художественной литературы».

На полу лестничной площадки, возле самой двери их квартиры, лежала роза. Белая, свежая, полураспустившаяся, с сочными упругими лепестками и насыщенно-зелеными листьями. «Опять, – подумала Катя, ощущая, как растет в груди ласковое тепло. – Это уже пятая... Или шестая?»

Ну что ж, начнем. Настя полагала, что самый эффективный способ обучения – на собственных ошибках. Если давать вначале голую теорию, то без практического применения она все равно в голове не отложится, только время впустую потратишь. Поэтому пусть молодой журналист сперва сам расскажет, какие выводы он сделал из прочитанных материалов, а потом Настя попробует объяснить, в чем он оказался не прав.

В последние восемь лет, после выхода в отставку, Анастасия Каменская старалась сама провожать Чистякова, пресекая его поползновения вызвать такси и не морочиться. Поездок всегда было много, но пока Настя служила, своему времени хозяйкой не была, и проводить мужа удавалось крайне редко.

– Ты меня любишь? Глаза Стасова, зеленые и озорные, окруженные сетью заметных морщин, смотрели на нее вопросительно и с каким-то явным подвохом. Но подвоха Анастасия Каменская не заметила, потому что при появлении шефа так и не оторвала взгляд от экрана компьютера, набивая текст очередного документа. – Я тебя обожаю, – скучно ответила она. – Но бумага от моей страстной любви быстрее не напишется.

Судьба — это дом, который человек строит сам. Что-то происходит и помимо его воли, но главный архитектор и застройщик сам человек.

Когда мой отец уйдет в вечность, что останется после него? Я думаю не столько о домах и богатстве, сколько о простых вещах, принадлежавших ему. Его истории из жизни — вот настоящее богатство. Драгоценности, которые нельзя растерять. Наследство, в котором заключено сердце человека.

На этот раз она пела для него — старика с суровым непримиримым взглядом, назвавшим ее жизнь, единственно важное в ней, непотребством. Пела, словно стараясь смыть, как грязь, приклеенный ярлык.

— Что именно ты называешь модным словом «непотребство»? Татушку, дреды или экстрим-вокал?

— Влюбилась, что ли? — Ничего я не влюбилась… — Ну и слава богу. Я не переживу, если это окажется кто-то из твоих аборигенов. — Мама погладила ее по плечу.

Она НИКОГДА НИ В КОГО не влюблялась. Вообще. Тем более до такой степени, чтобы как дурочка довольствоваться возможностью просто увидеть. Не испытывала состояния, когда распадаешься под взглядом кого-то другого, когда в животе становится горячо и... Как там это описывают? Бабочки порхают?

— …Море шуток не любит. Прихлопнет, лишь дай волю. — А зачем тогда ныряешь? — Потому что иначе уже не могу.

Ледяные копья живыми змеями врывались в корабельное нутро, вышибали металлические заклепки, разламывали и с хрустом дробили перекрытия. А в середине этого неистового клубка неподвижно властвовала белоснежная дева, словно начало и конец всего сущего. Синие глаза, ослепленные местью, смотрели в темноту. — Проклятье шлю на твое племя, — исступленно шептали губы.