Задача книги — научить вас сбалансированно пользоваться умом, чувствами и телом. Ведь тело без души и мозга — это всего лишь труп. А мозг без тела и души — это просто компьютер. Душа без тела — всего лишь эфемерная субстанция. Очень важно научиться управлять этими составляющими человека: сначала всеми по отдельности, а потом запрячь их в одну упряжку и так жить в гармонии и ладу с самим собой.

Любая травмирующая ситуация, которая происходит в вашей жизни, реализуется для решения каких-то задач вашей души. Как только вы ответите себе на вопрос «Для чего мне это?», уверяю, многое встанет на свои места.

Любовь - не пробежка по открытому и ровному лугу, но подъем на высочайшую гору, когда приходится ломать ногти и обдирать пальцы и когда, достигнув вершины, видишь, что это еще не конец, а начало, и что спуск к следующей горе долог и труден.

- Ты когда-нибудь влюблялся? - спрашиваю я. - Однажды. - И как оно? - Как будто от тебя отрезали кусок, и ты жил, не замечая этого, а потом его тебе вернули, и ты вдруг понял, каково оно, когда ты весь целиком.

Любое путешествие приятнее, когда делишь его на двоих.

Иногда самого лучшего варианта не бывает. Иногда нам предлагают два плохих. Так устроено в жизни.

Смысл жизни – а уж тем более детства – не в том, чтобы быть лучшим.

Темнота жала, душила, лишая сил, как клейкий сироп. Неужто его закатали в асфальт живьем? Лихорадочно глотая омерзительно-теплый воздух, Тимур смог унять этот страх. Но тут же накатил другой страх: что он спелент по рукам и ногам, закопан в гроб.

Всесильный и страшный Темнец, обязан быть достойным противником, то есть грозным или страшным. Должны быть слуги-уродцы или хоть армия мрачных телохранитей, ну, хоть что-нибудь эдакое. Да и сам Темнец обязан воплощать что-нибудь величественное или хоть властное. А этот… посредственный серенький субъект, похож на старую галошу или порванный шарик.Нет в нем места для величия.

До сознания Тимура стало доходить, в какой переплет он попал. Нет, конечно, он не тот, кого ждал Темнец. И Чингиз ошибся. Тогда он случайно свалился в Треугольник. А теперь вернулся совсем за другим. Ошибка вышла. Он не хочет решать участь всех. У него просто нет сил. Только ведь собрался стать новым варваром - и опять обман.

Машка опять вошла в стену. Отвратительная местная привычка. Фокус разоблачил зоркий взгляд: в стене имелась самая обычная ниша, за которой чернел проем. Тимур торчал у входа в заведение и не видел этого. Было от чего взъяриться. Честно досчитав до двадцати, заодно придушив надежду на чудо, он отправился за своим мучителем.

Потому, что слишком хорошо знал, что означает эта холодная собранность. Та, прежняя Машка, достигнув такого просветления, могла натворить что угодно. Например, вылить кастрюлю кипятка на подругу, не вовремя подмигнувшую ее парню. Что поделать – бешенство стриптизерши

Бродяга вытянул черный блестящий язык, и принялся поливать его. Тонкая струйка ударяла в мякоть и отскакивала брызгами, глотать он не пытался, а равнодушно проливал минералку, за которую отвалил сумасшедшие деньги. И только пялился на струйку багровыми глазенками. Жизнь на помойке даром не прошла, совсем тронулся, бедняга.

Не буду говорить о том, сколько слёз я пролила, как ломала своё самолюбие и амбиции, прежде чем встать за прилавок. Мне было стыдно, обидно, унизительно, ведь мечталось «сеять доброе, разумное, вечное», а не торговать лифчиками и морковкой. Тем более в советские времена у людей было, мягко скажем, не очень уважительное отношение к работникам прилавка, им завидовали, их ненавидели...

Нам было по 20 лет в начале девяностых и жизнь нам казалась прекрасной, несмотря на ежедневные перестрелки и разборки на улицах наших небольших городов. Мужчины нашей мечты все были сплошь в бордовых пиджаках, с бычьими шеями, на которых красовались золотые цепи.

Сотовый телефон, или, «по-пацански», «мобила» – предмет редкий и элитный. Самые первые аппараты показывали в американских фильмах : на вид вроде радиоприёмника с трубкой на шнуре, и особой реакции они не вызывали – видали мы такие штуки, только с наушниками, в кино про военных и разведчиков. А вот когда под малиновымипиджаками на поясах повисли мобилки более привычного нам сегодня вида...

И я шла обвешанная туалетной бумагой, как бубликами с «Что сказал покойник»в руках. А моя подруга, увидев духи «Опиум» в бартер за 5 кг тыквенных семечек днём и ночью их выковыривала и заставляла всех родственников есть тыкву, не собрав, очень расстроилась.

Все что-нибудь, да продавали. Матёрые буржуи торговали заводами, пароходами, газом и нефтью. У кого всего этого не было, а была одна только жажда лёгкой наживы – торговали м-м-м... акциями, ваучерами и пирамидами. Кто поскромней и почестней, – челночили и стояли на рынках и на «точках» у метро.

Теперь нам по сорок, а за плечами у нас такие жизненные перипетии, что ни дай Бог никому. Мы поколение обманутых людей – нас растили для развитого счастливого социализма, а когда мы выросли как нежные цветы – нас бросили в зарождающийся бандитский капитализм.

Она встала на колени перед корзинкой с подарком и, прислонившись к котенку щекой, в первый раз за много лет улыбнулась. И страшнее этой улыбки трудно было себе что-либо представить. Прекрасное лицо Изабеллы перекосилось, обнажив с правой стороны великолепные белые зубы, в то время как левая сторона оставалась мертвой, неподвижной.

Первым, кто откликнулся на молчаливый призыв священника, был самый никчемный мужик на деревне — Егорыч. Никто не знал, как он угодил в Егорычи, потому что отца его звали Николаем.

Когда Изабелла впервые увидела это крошечное, но чрезвычайно подвижное существо, в ее душе что-то сдвинулось. Там как будто открылось небольшое отверстие, через которое медленно стала уходить накопившаяся годами горечь от неудавшейся жизни. Изабелла вдруг почувствовала необычайную легкость во всем теле, и любовь, которую ей пришлось похоронить заживо, вырвалась из плена и заполонила собой все.

Правда, область эта была не бог весть что — маленькая, захудалая, и доходов с нее едва хватало, чтобы прокормить семью губернатора. На население области не оставалось ничего. Ну совсем ничего! Население это было, можно прямо сказать, нищим. И от этой бедности с ним постоянно случались всякие неприятности в виде природных катаклизмов и неизлечимых болезней.

Из родного московского безобразия Света, как в вату, рухнула в эту вялую действительность. Ей казалось, что она спит тяжелым сном, полным неприятных чужих сновидений. Она часами бродила по городу в поисках воспоминаний, оглядывалась по сторонам в надежде кого-то встретить, вдыхала запахи, пытаясь вызвать ассоциации. Но город не откликался. Он был стерилен, как стакан, с которого стерли отпечатки

Он вдруг с удовольствием подумал, что уже не молод и что большей части жизни, оставшейся позади, не жаль, потому что она была пустой, в ней не было Люды, а значит, вообще ничего не было, и что отныне он будет проживать каждый день так, как будто утро – это рождение, а вечер – смерть.

Легкость, которая осенила ее душу, стала куда-то вымещаться, и Рая почувствовала, как в ее груди корявым, уродливым грибом опять разрастаются все те же чувства: любовь – сильная, как ненависть, и ненависть - страстная, как любовь.

Ее нервная система, скроенная из прочного, надежного материала, способна была мгновенно регенерировать, изменяя ход мыслей таким образом, что любая, самая безобразная и безнадежная ситуация переворачивалась, перетасовывалась и выворачивалась наизнанку до тех пор, пока не представала совершенно в ином свете.

По мере того как подрастала Леночка, город, в котором она имела несчастье родиться, тихо умирал. Это была медленная, мучительная агония, в которую были втянуты дома, природа, жители. Сначала, когда были замечены первые признаки смертельной болезни, было страшно. Потом люди стали не то чтобы привыкать – как-то непроизвольно, один за другим втягиваться в процесс умирания.

В ее сумке плескалась судьба другого человека, и эта мысль была настолько сильнее и выдуманной любви, и невыдуманной ненависти, что Рая совершенно освободилась и от того, и от другого, полностью сосредоточившись на своей великой миссии.

Но даже у таких конспираторов имеется одно уязвимое место – это сбыт краденого. Пусть злодеи не ходят на «малины» и не якшаются с ворами, но все равно добытые ценности нужно обращать в деньги. А маклаки все до единого состоят на учете в сыскном отделении, а часто и составляют ту самую агентуру.

Банда Недокрещенного впервые объявилась два года назад, в 84-м. Тогда неизвестные ограбили контору Государственного банка в Таганроге, убив трех кассиров и охранника. Поиски злоумышленников ничего не дали. Через три месяца в Москве зарезали Иосифа Чеснавера, богатейшего в городе ювелира, не гнушавшегося покупать и краденое.

Мы их аркебузируем, как говорили при Петре Алексеевиче.

В банде все оказалось продумано до мелочей. Как только карета свернула за угол, Ивана мгновенно и без суеты пересадили в закрытый возок с какой-то баронской короной. Коляска как ни в чем не бывало поехала дальше, уводя за собой возможную слежку, а возок отправился на Петербургскую сторону. Красноумова зажали с обеих сторон чугунные плечи.

Счастью не верь, а беды не пугайся. Сохраняй хладнокровие и уводи детей.

Лыковское семейство отдыхало в Нефедьевке впервые. В прошлом году дети были еще слишком малы для таких переездов. Да и главный дом требовал починки – в нем давно уже никто не жил. Титус усиленно занимался стройкой, благо лес был собственный, а ветлужские мужики топором владеют, что Паганини смычком. Вернувшись тогда с Кавказа, Алексей испросил недельный отпуск и съездил в Варнавин на разведку.

Мир спасет красота.

Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.

Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его!

В самом деле, нет ничего досаднее как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, не глупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно «как и все».

Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота?

И только Оля, моя Птичка маленькая, смотрела на меня и видела того, кто я есть на самом деле. А я в ее глазах свое отражение ловил. И верил.

Теперь вот так и стою, наблюдаю, как мой парень, мой жених, обращается с топором. Не особо умело, но и не прямо по-дилетантски. Конечно, дрова я наколю ловчее, чем он, да и колун ему дедушка дал очень уж серьезный, такой не каждому по руке будет, но Сава справляется.

Меня осеняет, что на самом деле он первый навстречу шел. И поговорить пытался, и под окнами стоял, сердце мне разрывая… И в раздевалку тоже не просто так пришел ведь. А я словно капризная принцесса… Даже выслушивать его не хотела.

Думать об этом легко и правильно, но почему-то больно. Наверное, я его люблю все же. Это он, гад и бабник, любит только себя. И потому так легко переключился с меня на кого-то еще. И потом опять на меня. И слова его… Где гарантия, что они не привычная мантра для каждой, кто в его постель попадает?

Открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня. И взгляд его… Такой завораживающий. Глубокий. Синий-синий. Он наклонился, хотел поцеловать, наверное, но я испуганно уперла ладони в его грудь, останавливая.

— Запомни, Астория: чтобы феникс восстал из пепла, он должен умереть.

Моя бабушка Фейсса-хан всегда говорила, что наши жизни связаны золотой нитью судьбы. Той, что, куда бы ты ни шел и какой бы путь ни выбрал, никогда не порвется. И те, кому повезло получить этот дар от древних богов, всегда найдут друг друга.

Бесчисленные жеоды и кристаллы, усыпавшие каменный пол и своды пещеры, поражали воображение разнообразием оттенков и в прямом смысле слова светились. Кое-где виднелись совсем уж необычные деревья, подозрительно похожие на грибы высотой с человеческий рост и больше.

Моя одержимость. Моя муза. Мой враг.

Я старательно сдерживала эмоции, переполнявшие меня. Облегчение. Счастье. Настороженность и любовь. Так много любви.