Восемнадцатилетнюю Анну Агеенко, работавшую в «Яндекс Картах» пешим исследователем города и погибшую около года назад, маньяк заколол до смерти. Как и в случае с Вороновой, тело девушки было покрыто порезами, однако они располагались, в том числе, в области груди и паха жертвы.

В новостной кадр попали осунувшийся мужчина лет пятидесяти, рыдающая женщина без шапки и старшеклассница с рюкзаком, будто онемевшая от горя. Они стояли посреди оранжево-синего моря поисковиков и полиции, оглушенные новостью о смерти дочери и сестры, безжалостно выставленные прицелом камеры на обозрение толпы.

Орлов отвернулся, чтобы больше не видеть изувеченное, обезглавленное тело. Про таких женщин, как Ольга Воронова, хотелось думать, что они мелькают, взметнув рыжие волосы в пропахшем дымом, хвоей, мхом и болотным миртом тумане, как феи из детской книжки, которую любила слушать его маленькая дочь, когда болела.

В сверкающем корсете пышного платья зияла дыра. Босая нога в кружевной подвязке виднелась из разорванной многослойной юбки, вдоль пышных складок которой тянулись неестественно изломанные, обтянутые тугими рукавами руки. Пальцы одной из них едва касались отрубленной, увенчанной засохшими розами на синем парике головы.

Где-то внутри обожгло, и боль растеклась по груди к рукам. Она перебирала ногами по полу, как по песку, понимая, что дышать очень нужно, но будто нет сил.

Художник, отпустив руку блондинки, развернулся и, резко вытянув правую руку, ударил кулаком по симпатичному лицу шатена. Удар был сильным, он откинул высокого мужчину к его столику, на который он и приземлился. Столик под его тяжестью рухнул, а вместе с ним и все, что на нем стояло.

При этих словах, произнесенных женщиной, официант отошел от столика шатена и тот увидел, что большая ручища Бориса Глебовича схватила тонкое запястье блондинки. Та вскрикнула. – Никуда ты, – тут мужчина грязно выругался, – не пойдешь, пока я не разрешу!

«Не хватало нам еще чокнутой дамочки с манией преследования», – мелькнуло в голове Льва Иванович. Он посмотрел на Крячко, и по его глазам и выражению лица понял, что и напарника посетила точно такая же мысль.

Принесли коробку с пирожными, и Гуров, расплатившись с официанткой, направился к выходу следом за Верой Дмитриевной. Он был несколько озадачен и сбит с толку таким неожиданным жестом афериста. Но зато теперь он знал, в каком направлении будет двигаться дальнейшее расследование.

– Кто бы меня еще на этот счет спрашивал, – проворчал Лев Иванович и обращаясь к Соловьеву, сказал: – Я против вашего участия в расследовании.

– А еще через полчаса к нему нагрянули ФСБэшники и нашли у него наркотики. Стали грозить тюремным сроком, но затем сказали, что если он заплатит им миллион рублей, то все замнут. Он сказал мне, что, наверное, это было специально подстроено, но он ничего не сможет доказать, поэтому ему придется или заплатить деньги.

Только тело, даже тренированное, может в один миг разрушиться. А окрепшую душу не разрушит ни одно внешнее воздействие.

Да, истина в том, что в человеке заложено желание такой полной высшей любви, которой любит нас только сотворивший нас. И которой мы по ошибке ищем в мире людей, но никогда не найдем. Никогда и никто из людей не будет любить нас так, как мы в глубине души этого хотим!

Для начала нужно понять один важный закон жизни: случайностей не бывает. Все, что с нами происходит, буквально все, как бы мало или велико ни было, является следствием нашей жизни до этого момента и направлено к нашему благу.

Еще никто не обрел счастья, потеряв себя.

Если нас устраивают третьесортные страсти, можем учиться им у человечков из телевизора. Если мы хотим совершенной любви, придется учиться ей у Бога. Его удивительная любовь — вот пример для нас. И мы способны любить так!

– Знаете, – сказал он, когда Артур приземлился рядом, – я много путешествую, и что меня всегда поражает, это уникальная неповторимость каждого пейзажа. Я недавно был в Мексике – конечно, не сравнить. Такая богатая, знаете, щедрая природа, даже слишком щедрая.

Только неудобное устройство ротовых органов удержало Сэма Саккера от самодовольной гримасы. Он выглядел совсем иначе: он был светло-шоколадной раскраски, с изящными длинными лапками, поджарым брюшком и реактивно скошенными назад крыльями; если изменившиеся лица Артура и Арнольда заканчивались толстым штырем, похожим не то на иглу титанического шприца

…Окажись у этой сцены свидетель, он, надо полагать, перегнулся бы через перила, ожидая увидеть внизу три изувеченных тела. Но он не увидел бы там ничего, кроме восьми небольших луж, расплющенной пачки от сигарет «Приморские» и трещин на асфальте.

Уверенным спортивным движением он вскочил на перила балкона и сел, свесив в пустоту ноги. Двое остальных, вместо того чтобы удержать его, влезли на ограждение сами. Артур проделал эту операцию без труда, а Арнольду она удалась только со второй попытки, и сел он не так, как первые двое, а спиной ко двору, словно для того, чтобы голова не кружилась от высоты.

Долетели звуки органа. Мелодия была довольно величественной, только время от времени ее прерывало непонятное «умпс-умпс»; впрочем, особенно вслушаться не удалось, потому что музыка играла очень недолго и снова сменилась голосом диктора

Главный корпус пансионата, наполовину скрытый старыми тополями и кипарисами, был мрачным серым зданием, как бы повернувшимся к морю задом по команде безумного Иванушки. Его фасад с колоннами, потрескавшимися звездами и навек согнутыми под гипсовым ветром снопами был обращен к узкому двору, где смешивались запахи кухни, прачечной и парикмахерской...

Любимый… самый невероятный, надежный, мужественный и неземной человек этой Вселенной. Какое же у тебя всеобъемлющее и доброе сердце! Я подхожу к нему и обвиваю руками за талию, давая понять, что я всегда буду рядом, в любую минуту, в горе и радости.

— Ох и вляпались мы с тобой, Снеговик, — улыбается Егор. — Ты ведь понимаешь, что я тебя больше не отпущу? Оказывается, я тот еще собственник. Мне очень понравилось, что моя девушка болела за меня на трибуне и выкрикивала мое имя громче всех.

Я приму любой его выбор. Пойму, если он отвернется. Знаю, что потом мне будет плохо, и я, возможно, еще долгое время не смогу собрать разбитые кусочки в единое целое. Но я также знаю то, что даже тогда не перестану любить его — парня с чистой душой, огромным сердцем и «грустными бровями».

После всего, что наворотила, я ничего не жду от Егора. Просто мне важно признаться в своих чувствах к человеку, рядом с которым хочется смеяться, радоваться и разделять боль на двоих.

Теплый, пушистый Снеговик с широкой душой и огромным сердцем… Откуда ты взялась такая, зачем показала, как бывает по-настоящему тепло и комфортно, а потом отобрала эту иллюзию дома? Зачем позволила мне узнать, каково это — нуждаться в человеке? Теперь на меньшее я уже не согласен.

Удивительно, но с Верой я стал чаще улыбаться, хотя считал, что эта функция у меня давно заблокирована. Как-то легко этой девушке, смешно надувающей щеки, удалось подобрать ключ от сложной блокировки.

— Безумный! Тебя ищет вся полиция Кере- песа! Говорят, будто ты здорово поколотил пал- кой господина Циннобера. Чуть все кости ему не переломал. Беги, скрывайся, пока тебя не арестовали и не кинули в темницу.v

И вдруг малютка затих, бла- женно прикрыл глаза и замурлыкал, прижимая кулачки к сморщенному старческому личику. Его взбитые колтуном непослушные волосы удиви- тельным образом распрямлялись и ложились на плечи мягкими, густыми волнами.

Перед нею стоял крестный Дроссельмейер. — Не сердись, Мари, что я не прогнал мышиного короля, не растоптал полчища злых мышей. Не поспел. Зато… Гляди!

— Фу, глупый Щелкунчик! — вскричал Фриц. — То ли дело мои драгуны! Им никакое самое крепкое ядро не страшно! И он снова вернулся к своим солдати- кам.

— Шу-шу! Шур-шур! — таинственно доносилось из соседней комнаты. Фриц и Мари сидели в полутемной спальне и прислушивались. На- кануне Рождества их крестный Дроссельмейер мастерил для них какой‑то особый подарок.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

как показывает опыт, если какую-то травму не встроить в контекст сразу, не проработать, то позже, спустя тридцать-сорок лет, она все равно настигнет вас и будет беспокоить, как неправильно сросшаяся кость.

люди сегодня зависимы от многого, но более всего — от иллюзий.

Ирония, по Уоллесу, как анестезия, в малых дозах она действительно помогает притупить боль реальности и сохранить душевное/эстетическое равновесие, но стоит чуть превысить дозу — и получается постмодернизм, а дальше — чистое шутовство.

если вы прислушаетесь к прозе Уоллеса, то почувствуете — каждый образ здесь прописан так тщательно, что буквально жужжит от скрытой в нем энергии. Как пчела, которая машет крыльями так быстро, что их не видно. Но если их не видно — это не значит, что их нет.

Для современного молодого писателя снобизм по отношению к «гетто» равен творческому самоубийству. Если ты не интересуешься «драконами», не изучаешь культуру во всем ее многообразии и не спускаешься в самые темные подвалы искусства, твои шансы сказать что-то новое в литературе стремятся к нулю.

Непрестанная тревога и напряжение, в котором живут иные люди, — это род неизлечимой болезни. Нам внушают преувеличенное понятие о важности нашей работы, а между тем как много мы оставляем несделанным.

Книги надо читать так же сосредоточенно и неторопливо, как они писались.

Общественное мнение далеко не такой тиран, как наше собственное. Судьба человека определяется тем, что он сам о себе думает.

Мы часто бываем более одиноки среди людей, чем в тиши своих комнат.

Когда влюблённые целуют друг друга в щёку, это значит, что они, сами о том не догадываясь, уже ищут губы. Поцелуй порождает любовников.

Ничто не действует так вредно на неокрепший ум, как такие обрывки знаний без прочной основы.

В политике всё искусство состоит в том, чтобы смотреть в оба, когда другие ничего не видят.