Когда мой отец уйдет в вечность, что останется после него? Я думаю не столько о домах и богатстве, сколько о простых вещах, принадлежавших ему. Его истории из жизни — вот настоящее богатство. Драгоценности, которые нельзя растерять. Наследство, в котором заключено сердце человека.

Если любовь — это битва, значит, я буду сражаться до последнего вздоха.

— Запомни: ты в моих руках, и это не изменится!

Мы другие. Два магнита, которые бесконечно притягиваются друг к другу.

«Это и есть свобода», — понимаю я. Быть рядом с Димой — значит быть свободной.

— Тебя выдают глаза. — И что же они говорят? — улыбаюсь я. — Что ты бабочка, а я пламя. Это самый плохой вариант развития событий, Ника.

Я делаю пару фоток, а потом тайком снимаю Диму в профиль. Мне нужно больше его фотографий. Я готова заполнить ими всю память своего телефона.

На этот раз она пела для него — старика с суровым непримиримым взглядом, назвавшим ее жизнь, единственно важное в ней, непотребством. Пела, словно стараясь смыть, как грязь, приклеенный ярлык.

— Что именно ты называешь модным словом «непотребство»? Татушку, дреды или экстрим-вокал?

— Влюбилась, что ли? — Ничего я не влюбилась… — Ну и слава богу. Я не переживу, если это окажется кто-то из твоих аборигенов. — Мама погладила ее по плечу.

Она НИКОГДА НИ В КОГО не влюблялась. Вообще. Тем более до такой степени, чтобы как дурочка довольствоваться возможностью просто увидеть. Не испытывала состояния, когда распадаешься под взглядом кого-то другого, когда в животе становится горячо и... Как там это описывают? Бабочки порхают?

— …Море шуток не любит. Прихлопнет, лишь дай волю. — А зачем тогда ныряешь? — Потому что иначе уже не могу.

Ледяные копья живыми змеями врывались в корабельное нутро, вышибали металлические заклепки, разламывали и с хрустом дробили перекрытия. А в середине этого неистового клубка неподвижно властвовала белоснежная дева, словно начало и конец всего сущего. Синие глаза, ослепленные местью, смотрели в темноту. — Проклятье шлю на твое племя, — исступленно шептали губы.

В вас, таких людях, не утихает врожденная тоска. Сложно сказать, по чему или кому она болит – но она есть, и ей постоянно надо что-то жертвовать, этой тоске. Ради нее нужно быть справедливым и благородным, нужно быть добрым, помогать всем, растрачивать себя по плохим людям, и в вас почему-то присутствует непереносимость всего, что ранит и разрушает эту тоску.

– Сначала Ева – да, Ева, и не смей на меня злиться, Данко, – говорит, что я ее «козырь». Потом ты, Данко, говоришь, что меня используешь, чтобы решить этот «вечерний вопрос». Я не понимаю! Существует какое-то пророчество? Может, в туалете есть плитка, на которой написано послание в иероглифах: «Тот, кто остался один в ночи, принесет с собой спасение и мир; имя ему – Казимир»?

– Эй, ты с нами? – донесся до меня его приглушенный голос; пальцы на моем лице ощущались наждачной бумагой. – Ты еще не умер? – Наверное, умер. В жизни не встречал никого страшнее тебя. Твой прадедушка не Люцифер случайно? – прохрипел я, морщась, когда Питирим грубо толкнул меня в плечо, отстраняясь: беспокойство, если и читалось в его действиях, теперь сменилось раздражением.

– Не знаю, что тебе ответить, – Данко аккуратно затушил окурок и выкинул его в мусорку. – Я не на твоей стороне, но я и не против тебя. Считай, что у меня своя собственная сторона. Пока что я не могу рассказать тебе подробности. Скажу лишь одно: я несколько бессовестно тобой пользуюсь. Прости, что так получилось. Ты оказался отличным способом решить ряд моих проблем.

Вечером нет никого главнее нас. И ректор, и деканат – все они действуют так, как мы скажем. Ты должен радоваться, что именно я буду твоим смотрителем, а не кто-то другой из Верхушки. По крайней мере, я вежливый и не разбрасываю свои вещи по кабинету. Собственно, от тебя я требую того же – рациональности, аккуратности и внимательности. Будешь вести себя так, и никаких проблем не возникнет.

Нас запугивали. Над нами издевались. Я взглянул на старосту – ее бледное, изможденное лицо лишилось всей живости, взгляд потух, глаза превратились в темные впадины на осунувшемся лице. – Что происходит? – преподаватель вжался в компьютерное кресло. – Почему вы все молчите? Кто там, что они делают? – Разве вам не рассказали, почему за работу в вечернее время платят в два раза больше?

Я иду на обман и предательство, падаю в пропасть вместе с тобой. Не выдергивай ладонь — не хочу разбиваться один.

Она отняла жизнь, чтобы… жить.

Я росла с мыслью о мести. Она — вся моя жизнь.

Мороку нужна ее Тьма, а вместе с Тьмой уйдет и ее жизнь.

О да, она будет очень любящей женой! Залюбит до смерти всю семейку Белолебедей.

Тьму надо кормить, иначе она вырвется, чтобы самой найти пропитание.

Змей — защитник моего народа. Змей — залог мира и богатства на землях моей страны. Он — основа власти моей семьи.

— Разве есть что-то плохое в том, чтобы верить в лучшее, даже если заблуждаешься?

Чем больше силы, тем больше ответственности, больше боли и страданий.

Нет смысла бороться против того, чего не изменить. Важнее не что произойдет, а каковы будут последствия для тех, за кого отвечаешь.

— Змей нарушает равновесие сил на земле. Времена змеев прошли, новое время принадлежит людям…

— Ты прекрасна, душа моя. Я так старался получить власть над твоим сердцем, что не заметил, как потерял свое, — безрадостно усмехнулся он, отстраняясь.

Женщина уже сидела на ее ноге и замахивалась с животным шипением, мужчина был на подходе. Герман изо всех сил лягнул напавшую наугад и попала в голову; послышался треск, недовольное рычание, и на секунду хватка ослабла.

Журналист, силясь встать, лупит ее по спине руками, она нагибается и вгрызается ему в шею. То, что было Олесей, рычит, кричит и вырывает зубами куски мяса из горла жертвы.

На черно-белой кафельной плитке пола в заледенелой луже крови лежал растерзанный труп немолодой женщины в чепце и когда-то белоснежном фартуке. От тела к приоткрытой на улицу двери тянулись заплетающиеся алые отпечатки следов.

– Бегите! Бегите отсюда! – успел крикнуть пилот, а потом захлебнулся воплями, когда несколько странно двигающихся фигур набросились на него с сумасшедшими криками и утащили обратно в темноту.

Сил бороться уже не было, в голове промелькнула предательская мысль сдаться и уснуть в этих белоснежных сугробах. Человек упрямо отогнал ее. Не зря жизнь дала ему здесь столько шансов – надо встать и продолжать пытаться выжить.

Он очнулся, когда уже светало. Пульсирующая боль сдавливала виски, дышать было тяжело, что-то кололо в груди. Словно пьяный, осмотрелся по сторонам, пытаясь понять, где оказался.

Все это время мне казалось, что я ношу безделушку, которая досталась Лимирей от настоящих родителей, а оказалось… Оказалось, что вампиры — весьма интересная раса. Жаль только, что почти никого из них уже не осталось, чтобы рассказать все достоверно.

Я был уверен, что сидеть мне теперь в тюрьме за двойное убийство, пусть и по неосторожности, но все сложилось намного лучше.

Первое правило, которому меня научила полиция: никогда не говори, кто ты и что здесь делаешь, прикидывайся обычным жителем. Мало ли что городскому жителю может быть нужно от мага?

Магия… Да что с ней творится?! Я никогда не слышал, чтобы какой-то маг испытывал при колдовстве такую боль! Нет, слышал, но проклятья и сглазы в расчет брать не будем. С нормальными магами такого не бывает.

В каждый праздник стихии напоминали о себе. И с каждым разом все болезненнее. Так или иначе, магия течет в теле наравне с кровью, пронизывает мозг; она тесно связана и с телом, и с душой, поэтому она чувствует любое серьезное изменение во внешнем мире так же, как, например, старые раны ощущают приближение непогоды.

Повинуясь непреодолимому желанию, я надел кулон на шею и спрятал его под одежду. Он приятно холодил кожу и даже как-то успокаивал. Записку я сложил вчетверо и сунул в карман. Пусть так, но хоть какая-то память о Лимирей у меня останется.

Справедливость связывает обязательствами слабых, а по-настоящему сильные люди сами являются справедливостью. За годы в гареме Шэнь Мяо поняла много истин. Если решила идти темной и кровавой дорогой, то и средства, которыми добиваешься своих целей, не могут быть добрыми и светлыми.

Главная ветвь семьи Шэнь погибла при трагических обстоятельствах, а вторая и третья семья поспособствовали этому. Шэнь Мяо вернулась в эту тягостную жизнь, чтобы один за другим вырывать клыки еще не окрепшим гадюкам, а затем медленно изводить их.

— Шэнь Мяо не простой человек. Она самый острый нож в этой резиденции.

Обещаю тебе, главная ветвь семьи Шэнь, в особенности Шэнь Мяо, закончат жизнь в тысячу раз трагичнее, чем ты.

Поскольку Шэнь Мяо причинила вред матери и младшей сестре, я заставлю ее смотреть, как люди из главной ветви семьи Шэнь уходят по одному, и когда она останется совсем одна… Вот тогда мы с ней и позабавимся.

Возмездие — это путь, с которого нельзя сойти по первой прихоти.

Мне говорили в десятке кабинетов: «Ты вообще понимаешь, что хочешь невозможного? Человек будет получать хоть какую-то пенсию. Анжелика, девочка, спустись с небес на землю».