Коди — вишенка на торте, а я никогда не могла устоять перед сладким.

Кто бы мог подумать, что я буду бояться не фальшивого, а настоящего свидания.

Я не желаю испытывать чувства к девушке, задумавшей мной воспользоваться. Но она манит меня.

Я не посмотрю на него, даже если он будет богом, спустившимся с Олимпа.

Она в один миг создала целый мир и окрасила его в разные цвета. Я никогда не видел столько цветов. И впервые чувствовал себя причастным к этому миру.

Самое большое поражение приходит с наступлением рассвета, когда кажется, что ты уже победил. Когда распускаешь крылья и вдруг попадаешь в острые сети. Туда, где умирают бабочки.

Если ты когда-то потерял что-то очень важное, однажды оно вернется к тебе, пусть и не в таком же образе.

Парень с глазами цвета грозового неба — моя ошибка, мой неверный шаг в пропасть. Но в то же время это самый упоительный нелогичный поступок в моей жизни.

Я, как глупый мотылек, вдруг захотела полететь на пламя, которое сожжет дотла, в котором мои крылья превратятся в пепел.

Просто иногда наступают такие моменты, когда человеку нужен человек. Чужое плечо, чьи-то горячие ладони, объятия. Обнимая друг друга, мы пытались излечить неизлечимые раны. Да, чудес не бывает, но в пик всепоглощающего отчаяния кто-то должен быть рядом.

– Этого мы никогда не узнаем, но можем придумать. Три убийства, совершенные в одном и том же месте, в квартире, в короткий промежуток времени, исчисляемый минутами, и при этом три разных орудия и три разных способа. Это похоже на дело рук одного и того же человека, не являющегося профессиональным киллером?

– Получается, никто признания не выбивал, никто никого не выгораживал? – Ну вот опять! – рассмеялась Настя. – Не забывайте: все не то, чем кажется. Все могут ошибаться. И все лгут, одни чаще, другие реже, но лгут все поголовно.

«Что происходит? – думала Настя. – Макки учил всегда различать две картины: то, что мы видим, и то, что происходит на самом деле. Что я вижу? Женщина мило болтает, заполняя пустоту... Нет, не то, не так. Женщина пересказывает мне в подробностях то, что слышала неоднократно от соседки Игоря. Какая-то история, не имеющая ни малейшего отношения ни к ней, ни к Игорю, ни тем паче ко мне.

Ей показалось? Или с ответом что-то не так? Не то он прозвучал с едва уловимой задержкой, не то, напротив, слишком быстро... Но всё объяснимо: безошибочных людей не бывает, даже самые талантливые и феноменально одаренные совершают ошибки и промахи, и писатель Климм наверняка вспомнил сейчас те неверные и неточные оценки, которые он давал людям.

На полу лестничной площадки, возле самой двери их квартиры, лежала роза. Белая, свежая, полураспустившаяся, с сочными упругими лепестками и насыщенно-зелеными листьями. «Опять, – подумала Катя, ощущая, как растет в груди ласковое тепло. – Это уже пятая... Или шестая?»

В последние восемь лет, после выхода в отставку, Анастасия Каменская старалась сама провожать Чистякова, пресекая его поползновения вызвать такси и не морочиться. Поездок всегда было много, но пока Настя служила, своему времени хозяйкой не была, и проводить мужа удавалось крайне редко.

— Дыши, — сказала Иданн, и Эвер обнаружил, что задыхается, открывает и закрывает рот, но не может наполнить грудь воздухом. — Хочешь, я убью их? Хочешь, я убью их всех?

Если что-то нельзя доказать словами, можно попытаться это сделать поступками.

Если люди не хотят вести себя разумно, я их заставлю.

Что бы с ним ни сделали, какую бы ненависть он ко мне ни испытывал, я должна его спасти.

Никто не должен догадаться о том, что великая Иданн Окайро потеряла хватку, лишившись памяти. Стоит врагам узнать, что в твоих доспехах возникла брешь, и желающий нанести удар в уязвимое место тотчас найдется.

— Память уже потеряла. Терять еще и голову нет желания.

Когда грохнул выстрел, спугнув с веток стаю птиц, Буторин вздрогнул. Мгновенно сознание определило направление выстрела и точку, откуда он был произведен. Справа, метрах в пятидесяти.

Если полоса поплывет будущим летом, то толку от запасного аэродрома в Хандыге не будет никакого. А значит не сядут самолеты, значит, могут погибнуть люди и дорогостоящие машины.

Весь день охотники пытались выломать куски обшивки, чтобы освободить тело погибшего летчика. Хорошо, что погода стояла подходящая: сухая и еще не морозная. Тело начало портиться, появился запах.

Пограничник Волков сидел, прислонившись спиной к стволу дерева и сжимал рукой рану на плече. Парень был бледен, но держался хорошо.

Пулемет замолчал в тот самый момент, когда на мушке было трое нарушителей. Старшина выругался, перекатился в сторону и сжал цевье карабина.

Два выстрела раздались сверху. Это из своего карабина стрелял Волков. И ведь попал на второй раз! Пули ударили в камни возле головы старшины, срезали ветки, подняли столбики пыли, зарываясь в рыхлую землю.

Исха хотела жить. И всем сердцем желала, чтобы жил Веренир. Не так важно, рядом или врозь, но чтобы он просто был! Чтобы ходил по одной с ней земле и смотрел на одно и то же солнце. Просто был.

Мир перестал существовать. Только рука Исхи для него была сейчас реальной.

Когда она находилась рядом с ним, времени всегда не хватало. Будто над ними висело какое-то проклятие.

Не бывает человек кристально чистым или безнадежно испорченным. Нет черного и белого. Весь мир сплошь состоит из оттенков серого.

Между ними не было чар, и все же чувствовалась какая-то магия.

И почему мы всегда думаем, что опасность грозит кому угодно, но только не нам?

Нестеров подходит ко мне и останавливается напротив. В ноздри ударяет запах дорогого коньяка — вероятно, депутат крепко выпил перед тем, как посетить отделение. — Ирина, кажется? — спрашивает он меня. — Инга, — дрожащим голосом выдаю я. — Ты знаешь, кто убил Вадима? Вот так вот прямо, глядя в глаза. Словно выстрел в висок, этот вопрос убивает меня, ведь я отчасти знаю ответ.

Перевожу взгляд на скрипку и не испытываю былого трепета в ее отношении. Я считала ее частью себя, ассоциировала ее звучание со своей душой, а сейчас для меня это просто покрытая лаком деревяшка со струнами. Потому что нет души. Сгорела в костре моей боли. Тогда зачем мне это напоминание?

Слышу за своей спиной чьи-то шаркающие шаги и испуганно поворачиваюсь на звук. Холодный металл пистолета тут же упирается мне в лоб, а знакомый до боли голос произносит: — Давно пора было это сделать, шпионка. Щелчок спускового крючка, жгучая боль, и я падаю, крича от страха.

Разместившись за столиком у окна, я абстрагируюсь от окружающего мира и наслаждаюсь минуткой спокойствия, пью вкусный кофе и заедаю шоколадным пирожным. Разве что-то может пойти не так? Кажется, что нет. Но не в моей жизни и не у меня.

Теперь я хотя бы уверена, что этот надзиратель прилетел ко мне с подачи братца, но не могу отделаться от чувства, что мне знаком его голос. Не могу вспомнить, откуда и почему. Может быть, после больницы и того случая я правда забыла что-то важное?

А могло бы быть иначе: я бы окончила консерваторию и уже выступала бы в филармонии, играла бы на скрипке в составе оркестра и наслаждалась жизнью. Если бы не моя роковая глупость.

В конце концов, пока ты молодая и красивая, патриархат не так уж и страшен и солидарность между девушками, на которых есть спрос, и теми, на кого его уже нет, отсутствует. Это плохо — но мы, увы, понимаем подобное только с возрастом, когда переходим во вторую категорию, о чем постоянно говорит Рысь. Здесь полагалось быть смайлику, но его не будет.

Вот так же, как сейчас, только с каждым днем твой батон будет немного черстветь, жизнь будет отщипывать от тебя по кусочку, и в конце концов останется старческий сухарик. Горбушка-бабýшка. В английском действительно есть такое слово — «babushka».

Нет, в тридцать ты еще красивая, свежая, и дают тебе то двадцать два, то двадцать пять. Но ты ведь не дура — и видишь рядом настоящих двадцатилеток. И думаешь — боже, какие они грубые уродины… И выглядят старше своих лет, просто ужас. Ну, не всегда так думаешь, конечно, но часто, и это плохой признак.

— Разобьешься — не приходи. Это не входило в мои планы. Я неплохо ездила когда-то на мотобайках — и была уверена, что со времени моего первого азиатского трипа законы физики не успели сильно измениться.

— Знаешь, что дальше? — заботливо продолжала она. — Ты будешь постепенно выпадать из педофильского поля охоты. Потом станешь замечать биологические изменения. Кожа, обмен веществ, вот это все. Рухнет самооценка. Легко можешь стать психиатрической пациенткой. В общем, если вовремя не встретишь себя, будет плохо…

Мотоцикл «Tiger», шлем и кожанку я одолжила у знакомой рокерши, которую все звали Рысью (у нее, кажется, даже паспорт был на это имя). Рысь сначала ни в какую не хотела, но когда я честно объяснила ей, в чем дело, прониклась и сжалилась. Она такие вещи понимает.

Михаил с удовлетворением отметил, что боевых навыков он еще не растерял. Успеть почти за секунду двумя выстрелами свалить двух человек, которые находились на расстоянии десятка метров друг от друга, да еще с нацеленными в тебя автоматами – это мастерство.

Оперативник нагнулся и достал несколько брусков в упаковке. В свете лампы на бумажной упаковке хорошо читалась фабричная надпись: «Тол, 250 гр».

Незнакомец громко вскрикнул и обмяк. Буторин почувствовал, как с характерным еле слышным хрустом нож вошел в человека. Короткая, длившаяся всего пару секунд, схватка завершилась.

В воздухе мелькнули лямки второго вещмешка. Буторин отпрянул назад, так и не нажав на спусковой крючок. Он не хотел стрелять на поражение в неизвестных людей, не будучи уверенным, что это враги.