— Что делать-с: привычка, — скромно говорила она. — Уж куда иголка, туда, видно, и нитка. Где родился, там годился...

А вот журналы с именами Жуковского, Батюшкова, лицеиста Пушкина. И с грустью вспомнишь бабушку, ее полонезы на клавикордах, ее томное чтение стихов из «Евгения Онегина». И старинная мечтательная жизнь встанет перед тобою...

Когда случалось проспать охоту, отдых был особенно приятен. Проснешься и долго лежишь в постели. Во всем доме — тишина. Слышно, как осторожно ходит по комнатам садовник, растапливая печи, и как дрова трещат и стреляют. Впереди — целый день покоя в безмолвной уже по-зимнему усадьбе.

Войдешь в дом и прежде всего услышишь запах яблок, а потом уже другие: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета, который с июня лежит на окнах...

— Когда в последний раз вы виделись с Румяновой Анной Алексеевной? — С кем?! Я такой даже не знаю, зачем мне с ней встречаться? Лев Иванович внимательно проследил за мимическими мышцами лица собеседника, заметил, как тот, услышав имя погибшей, искренне удивился.

Он прищурился. Девушка сделала то же самое в ответ. Происходящее напоминало словесный поединок, схватку взглядов, дуэль, где два меча схлестнулись в битве, и только слышится, как звенит сталь.

— Тело тридцатилетней женщины обнаружила пожилая мать погибшей, когда решила привести внучку обратно к матери. По предварительным данным, Румянова скончалась еще неделю назад. В сети распространяется прощальный видеоролик, в котором Анна намеревается совершить самоубийство.

Александра Пожарского обнаружили сидящим на стуле возле компьютерного стола: голова была запрокинута, рот открыт, руки беспомощно свисали вниз. Напротив него на вертикальной подставке располагался смартфон с все еще включенным дисплеем.

Пока Гуров внимательно осматривал труп, Крячко завладел вниманием девушки, любезно предоставляя то, что та так отчаянно требовала, и, засунув документы в карман ветровки, попутно увел бунтарку в сторону.

Гуров удивился собственным мыслям, роившимся в его голове. А подумал он о мимолетности бытия, о том, что все это выглядит неприятно. Вот сидит посреди комнаты человек, который еще утром дышал, двигался, мыслил, строил какие-то планы или испытывал сожаление, а теперь он мертв…

Подозрительного типа они заметили не сразу. Тот ничем не отличался от большинства базарного люда. Вначале он приблизился к Наталье почти вплотную, будто хотел внимательнее ее рассмотреть, затем отошел в сторону, но так, чтобы не терять Наталью из виду, потом приблизился еще раз…

- Значит, вы никогда не знали женщину по имени Зухра Мажитова? – Гуров недоверчиво усмехнулся. – Вот уж не подумал бы, что вы такая забывчивая… Что ж, коль вы и вправду забыли, то я вам напомню. Это – та самая женщина, которую вы приказали убить.

Гуров же между тем, ничего не говоря, подошел к женщине, молча и пристально на нее посмотрел, усмехнулся многозначительно и затем сделал то, чего ни сама женщина, ни Крячко никак не ожидали. Лев Иванович дотронулся до волос женщины, и в его руках оказался парик!

Выяснилось, что под наблюдением врачей-психиатров в данный момент находятся целых три изобретателя. Правда, женщины среди них не было ни одной, все трое – мужчины. Все они до недавнего времени пребывали в лечебнице в связи с обострением диагнозов. И вот один исчез бесследно прямо из больницы, можно сказать, из-под носа санитаров.

Николай подошел ближе и наклонился над телом. - Не прикасайся, - сказал Василий. – Мало ли что… Вдруг это душегубство… Оставишь свои отпечатки, потом доказывай, что это не ты ее погубил… Николай в испуге отпрянул.

Какое-то время было тихо, затем из овражка раздался женский крик. Да какой – громкий, испуганный, просто-таки душераздирающий! Василий и Николай мигом выскочили из своих укрытий и устремились на этот крик.

Лев вышел из дома Гузенко к фонтану, чтобы подышать воздухом. Театральность преступления заставляла его думать, что он стал пленником декораций к хоррору, срежиссированному убийцей.

Трупы казались ему интереснее живых людей и, похоже, платили за такую привязанность откровенностью. Если истерзанное тело могло что-то сообщить о последних часах своей иногда отнюдь не мучительной жизни, оно открывало свои тайны Санину как другу, врачу или священнику на последней исповеди.

– Вскоре здесь будет работать команда экспертов, – уверенно продолжал Гуров. – Нужно будет дать показания. А пока – я уверен, вы согласитесь со мной, – мы должны думать о сохранности улик. – Он посмотрел на рыдающих на плече друг у друга огнеметчиц. – И рассудка.

В пустоте широкого черного экрана, как жук в пролитой смоле, с высунутым языком застыл, раскинув руки, продюсер. Кто-то примотал его запястья к экрану скотчем. У его ног в дорогих ботинках лежала коробка из-под кинопленки.

Лев серьезно кивнул. Многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

— Почему вы носите маски? — Потому что я не доверяю своему лицу. А так я могу надеть улыбающуюся маску, а под ней строить рожи.

— Род занятий?! — Прокалыватель воздушных шариков. — Настоящий род занятий! — Подрыватель мыльных пузырей. — В последний раз спрашиваю — род занятий! — Угрызатель совести.

Лизабета любила меня за то, что я был сразу сотней мужчин зараз. А эта любила меня за то, что я был одним-единственным. Ох уж эти разные, все поглощающие женщины!

Если я улыбаюсь, моя улыбка вырождается в печаль.

— Что у вас под маской? — Лицо. — Тогда почему вы им не пользуетесь?

На меня налипло слишком много сажи. Как можно прочистить свою душу?

– Потому что, – ответил приезжий. – Потому что? – переспросил пожилой таксист. – Это одна из самых веских причин на свете.

Здесь никому не спится И больше никто не умрет.

Подпеваю любимую всеми «батарейку», а сам думаю, что наша с Крохой никогда не сядет.

Мне так тепло. Я сплю всю ночь так крепко, словно после пачки снотворного. Но никаких таблеток я не пила, потому что Антон действует на меня лучше любых лекарств. От всего лечит. От израненного сердца, от потухшей веры в мужчин, от плохого настроения и даже от бессонницы. Потому что обнимает крепко и даже спящий меня то в затылок, то в лоб целует.

Когда-нибудь эти мужчины меня точно сведут с ума. Причем все сразу.

За что я её полюбил? За красоту. За характер. За кепку идиотскую эту, которую она на работу постоянно таскает. За то, что Антошей называет и заботится обо мне. За то, что сдается, что перестает стены между нами строить. Да… за все, вообще-то.

Цветы хорошим девушкам дарить надо.

Сердце ты мне вернуть должна, Ольга губы твои манящие Сергеевна, жить тяжело, неполноценным себя чувствую.

– Счастье ведь не только в деньгах. – Ага, оно еще и в конфетах.

Счастье рядом со мной – на соседней улице. И если бы я осмелилась, то могла бы окликнуть и помахать рукой… Все самое волшебное может стать настоящим. И обязательно будет, нужно только дождаться.

Я взяла Олесю за руку. – Это не любовь. Впереди что-то настоящее. То, чего действительно стоит ждать. – Знаешь, что мне нравится в тебе? – спросила вдруг Олеся. – Ты умеешь слушать, не осуждая. А это редкое и очень важное качество в дружбе.