— Но, знаешь, какую клятву я забыла принести? Любить себя и доверять себе. Возможно, у меня ничего не получится, но я не привыкла отступать. Когда мы спотыкаемся и падаем, мы придаем слишком большое значение самому факту падения и неудачи, зачастую забывая о том, что нужно искать выход. Тебе так не кажется?

Нельзя влюбиться в человека за что-то конкретное. Это происходит само собой, а лишь потом тебе начинает казаться, что все случилось из-за красивых глаз да кудрей. Но ведь на самом деле причина совсем не в них…

Тьма мягкая на ощупь, как кроличья шубка, и тёплая, как молоко с медом.

Каждый мудрец когда-то был глупцом.

— У тебя пиромания? — Нет, – заартачилась я, но быстро сдалась: – То есть да. Огонь дарит тепло, а тепло все любят. — Сжечь людей заживо – не лучший способ подарить им тепло.

— А он красавчик, — добавила я мечтательно и удовлетворенно заметила, как Коул нахмурился. — Мы с ним, кстати, очень похожи, — как бы невзначай пробормотал он. — Да, знаю, только поэтому он и красавчик.

Есть люди, которым легче не ошибаться, чем исправлять ошибки.

Излишняя доверчивость не должна превращаться в неосторожность, а чрезмерная подозрительность - делать правление невыносимым.

У государя не может быть заботы важнее военного дела.

Тот, кто помогает другому обрести власть, погибает.

Время приносит всевозможные перемены, при которых добро становится злом, а зло - добром.

Если предвидеть трудности заранее, найти выход легко.

Странные мы люди – вечно блуждаем в поисках счастья, а оно – совсем рядом, скрытое в обычных вещах, простое и совершенно доступное тому, кто умеет понять его суть.

«Поеду-ка я на метро! Давно не была среди людей», – сказала сама себе и засмеялась. Во второй половине августа погода в Париже становится приятной, поэтому множество людей с удовольствием выходит на улицу. Вот и сейчас: кто-то спешил, кто-то, не торопясь, гулял, а я – наслаждалась!

Артур, знаешь что? Любая игра может быть интересной, если на самом деле уметь развлекаться. Любую игру можно и уничтожить, если играть с намерением уничтожить.

Когда мы целовались, меня охватил страх, и я отстранилась от тебя. Меня испугал не сам поцелуй, испугало, как мы целовались: так целуются только влюбленные.

– Посмотри, какое небо! – сказала я. – Вот оно, рядом, а мы о нем забываем. – Для меня небо означает свободу, – сказал ты. – А для тебя? – Для меня небо означает перемены. – Почему? – Небо –доказательство того, что можно измениться. Оно может быть серым и мрачным, а потом стать чистым, как слеза. Небо меняется, а мы всегда должны помнить о солнечных днях, – объяснила я.

Часто вспоминаю: в первый вечер в нашем доме в Париже мы ели пиццу, сидя прямо на полу – нам еще не привезли нашу мебель. «Для нас это начало новой жизни, я хотел, чтобы мы въехали в новый дом», – сказал ты. «Знаю, но все-таки я захватила сюда и кое-что из старой, – сказала в ответ я и достала альбом Эдит Пиаф и пустила его на моем старом музыкальном центре, которым пользовалась в Рубе.

Ты... До смерти не хочешь, чтобы тебя раскрыли, да?

Хан Чэ А. Ты... Чудовище!

Петля на моей шее теперь сковала и мою семью...

Она никогда не сталкивалась с чем-то страшным. Она даже не может себе представить.

Я ни за что не проиграю такому чудовищу!

Мечта, к которой ты стремишься, сбудется в загробной жизни. Надеюсь, тебе понравится.

— Что делать-с: привычка, — скромно говорила она. — Уж куда иголка, туда, видно, и нитка. Где родился, там годился...

А вот журналы с именами Жуковского, Батюшкова, лицеиста Пушкина. И с грустью вспомнишь бабушку, ее полонезы на клавикордах, ее томное чтение стихов из «Евгения Онегина». И старинная мечтательная жизнь встанет перед тобою...

Когда случалось проспать охоту, отдых был особенно приятен. Проснешься и долго лежишь в постели. Во всем доме — тишина. Слышно, как осторожно ходит по комнатам садовник, растапливая печи, и как дрова трещат и стреляют. Впереди — целый день покоя в безмолвной уже по-зимнему усадьбе.

Войдешь в дом и прежде всего услышишь запах яблок, а потом уже другие: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета, который с июня лежит на окнах...

Гуров, конечно же, сильно рисковал, давая незнакомому бомжу деньги и надеясь на его помощь, но вслух этого говорить не стал. Знал Лев Иванович, что делал. Заметь его сомнение Липатов хотя бы на малую секунду, то наверняка бы так и сделал – сбежал бы с деньгами.

– Ох, Господи, – неожиданно для Гурова вдруг испуганно перекрестилась Татьяна. – Там недавно совсем, я имею в виду этот карьер, нашли тело какой-то женщины. Ее вроде как убили, и в карьер, в воду закинули. – Женщина прикрыла рот ладонью и простонала: – Может, и Васьки уже в живых нет.

Лев Иванович озабоченно нахмурился. Теперь до него стала доходить вся суть сказанного Татьяной. Василия, скорее всего, действительно похитили. Зачем? Может, собираются убить, или… Или – что?

Она замолчала и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Лев Иванович тоже ни о чем не спрашивал. Понимал ее состояние. Сколько бы времени ни прошло после смерти дочери, а мать все равно будет скорбеть по ней так, словно ее убили только вчера.

Услышав имя Ксении, Генрих вздрогнул, и с него сразу же слетел весь запал самоуверенности и самодовольства. Он сразу же все вспомнил самые ужасные в его жизни дни, вспомнил красавицу Ксюшу, и Ваську тоже вспомнил. А также и то, что именно отец в свое время обещал этому Ваське.

Были у Василия и другие причины не соглашаться на признание себя убийцей. Но остальные причины не были столь весомы, как первые две, а потому чаша весов вскоре перевесилась на ту сторону, на которую было положено будущее Васькино благополучие в виде несметных богатств, обещанных ему за десятилетние страдания.

Гуров весь превратился в слух. Любая фраза, сказанная об убитой, может приблизить разгадку жестокого преступления, особенно если не является ответом на вопрос оперативника.

После убийства не прошло и двух суток, как дело начало превращаться в запутанный клубок. Главная версия с убийцей-похитителем дополнилась двумя дополнительными линиями, согласно одной из которых убийца – кто-то из домочадцев, согласно второй – вор, похитивший файл с чеками.

Для Казарновских настали тяжелые времена, муж и жена вдруг стали абсолютно чужими друг для друга. Хуже того, Марина винила Даниила в гибели дочери, считала, что в тот роковой понедельник он не должен был покидать их без предупреждения. Казарновский не спорил и не собирался, он винил себя еще больше, чем жена.

Тревога посетила Марину, когда женщина увидела, как возвращается Даниил. Без ребенка. Первые десять минут они метались по пляжу и кричали, звали Инну. Потом Даниил зачем-то полез в воду, бесполезно осматривал прибрежную полосу, пока жена заламывала руки на берегу. Потом был звонок в полицию.

В минувший понедельник, 30 июня, в особняке Марины Игоревны Казарновской было обнаружено бездыханное тело ее дочери Инны, девушки восемнадцати лет. Труп нашла домработница около восьми утра, когда выполняла уборку.

Когда они познакомились, Лев Гуров ни с кем не встречался, всецело поглощенный работой. Со стороны могло показаться, будто он отшельник, не способный заводить отношений с девушками. В действительности же это был просто период в жизни, причем краткосрочный.

Темноту разорвал свет фар, огромная машина всколыхнула воздух. Лев успел ухватить рукав куртки, но Костин вдруг вывернул руку и выскочил из нее. Его тощая фигура застыла на секунду в свете фар огромной фуры, которая неслась прямо на парня и уже не могла остановить свое движение.

Гуров больше не пытался его догнать, а методично шел следом, ориентируясь на хруст веток и прерывистое дыхание. И не спешил. Шедший впереди человек двигался все медленнее, заметно хромая.

– Наталья! – крикнул во все горло Гуров, осторожно перехватив легкое тело. Туфли администраторши торопливо застучали по плиткам. Он почувствовал запах ее сладких духов. И тут же женщина зашлась в крике: – Убили! Убили! Опять убили! Главврача!

Лев Иванович наконец оказался в одиночестве в своем номере. Уснуть будет не так просто, потому что без ответа остался главный вопрос: кто же все-таки убил Марию Петровну Костину?..

На большой двуспальной кровати лежала, вытянувшись, пожилая женщина. Лет шестьдесят пять на вид, высокая и крепкая. Седые волосы ее были заплетены в аккуратную косу, длинное сухое тело – в уютной ночной рубашке сливочного оттенка, в ногах был приготовлен теплый халат, на полу ждали хозяйку такие же мягкие тапочки.

И крик этот Гурову был знаком. Он слышал его уже не раз во время своей работы оперуполномоченным по особо важным делам, убийствам, ограблениям. Так кричат, столкнувшись с жуткой картиной лицом к лицу. Так кричат, когда видят смерть.

Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?

«О, простите, простите меня! — писала мне Настенька, — на коленях умоляю вас, простите меня! Я обманула и вас и себя. Это был сон, призрак… Я изныла за вас сегодня; простите, простите меня!..

— Ну, не разжалобливайте меня больше! — проговорила Настенька, утирая слезинку, которая выкатилась из глаз ее. — Теперь кончено! Теперь мы будем вдвоем; теперь, что ни случись со мной, уж мы никогда не расстанемся.

— Хорошо, хорошо! Но скажите мне, почему вы узнали, что я такая женщина, с которой… ну, которую вы считали достойной… внимания и дружбы… одним словом, не хозяйка, как вы называете. Почему вы решились подойти ко мне?