Меня перенесла сюда любовь, Ее не останавливают стены.

Звать мало — вызову его, как тень. Ромео! Сумасшедший обожатель!

Я ваших рук рукой коснулся грубой. Чтоб смыть кощунство, я даю обет: К угоднице спаломничают губы И зацелуют святотатства след.

Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжется, как терновник.

А потом, прежде чем кто-либо это осознал, пришла весна. Там в деревне, в Авонлее, из-под сухих трав, все еще покрытых снегом, выглянули розовые перелески, а леса и долины окутала зе- леная дымка молодой листвы.

Сознание, что зима кончилась, вызвало в ее душе радостный трепет, который весна всегда приносит даже самым старым и печальным так же, как самым юным и веселым.

И снова в Зеленые Мезонины пришла весна — прекрасная, хоть и капризная и нерешительная, канадская весна! Она медлила весь апрель и май, посылая череду великолепных свежих и прохлад- ных дней с розовыми закатами и чудесами воз- рождения и расцвета природы.

— Если я не могу остаться здесь, мне не стоит влюбляться в Зеленые Мезонины. А если я выйду и познакомлюсь со всеми этими деревья- ми, цветами, и с садом, и с ручьем, я не смогу не полюбить их.

— Как это чудесно — возвращаться домой и знать, что это твой дом, — сказала она. — Я уже люблю Зеленые Мезонины, а ведь я никогда пре- жде не любила ни одного места. Ни одно не каза- лось мне моим домом. Ах, Марилла, я так счаст- лива.

Глаза девочки перебегали от одного из них к другому жадно и серьезно. Нако- нец взгляд ее остановился на одной ферме, дале- ко слева от дороги, белевшей в дымке цветущих деревьев и сумраке окружающего леса. Над ней в юго-западной стороне безупречно чистого неба сверкала огромная хрустально-белая звезда, словно светильник, указывающий путь, полный надежд.

– Знаешь, в нашей работе часто бывают радости. Но чтобы до них добраться, порой приходится сначала вываляться в грязи,

– Мне с самого начала эта фотография не нравилась, только я никак не могла сообразить, что в ней не так. Все смотрела на нее, думала, но так и не придумала. А когда вы меня кличками озадачили, в голове какой-то механизм сработал. Эти стеклянные фигурки – символы годов по восточному календарю. Тигр, обезьяна, петух, овца и так далее.

Гордеев вторую ночь подряд проводил на работе. Душа его изболелась за Настю, особенно после разговора с Коротковым. Как же она, бедная, боится! Все-таки не женское это занятие. Но, с другой стороны, она так красиво, так лихо вписалась в комбинацию, как вряд ли сумел бы мужчина

Женщина между тем быстро вскрыла пакет с одноразовым шприцем, набрала по очереди из двух ампул. Держа готовый шприц одной рукой, другой перетянула жгут, ловко продезинфицировала место укола. Настя закрыла глаза. Ей было так плохо, что уже не было сил бояться.

Насте казалось, что еще немного – и она расплачется. Наверное, начальник ею недоволен, она не оправдывает его надежд. Каждое оперативное совещание было для Насти Каменской пыткой, мукой мученической, она чувствовала себя на пороховой бочке, которая может взорваться при малейшей ошибке с ее сто-роны, и тогда все будут смеяться над ней и показывать пальцем: «Смотрите-ка, Каменская, голубая кровь..."

Убийц было трое – Заказчик, Организатор и Исполнитель. Лучше всех в эту ночь чувствовал себя Заказчик. Он принял решение, дал нужные указания и теперь ждал, когда ему доложат о результатах. Нет, конечно, само решение далось ему трудно после долгих раздумий и расчетов, после многочисленных попыток решить дело другими, более мягкими мерами – деньгами, уговорами, угрозами.

Из всего, что мы теряем в жизни, детсво наших детей - одна из самых тяжелых потерь

С Перелыгиным Мурашов расправился довольно быстро. Пока Ольга нарезала закуску на скатерти, а ее муж плескался в озере, Ястреб разлил по стаканчикам водку, и в один что-то подсыпал. То же самое он повторил и еще раз, когда наливал Перелыгину третью дозу.

Судя по всему, схему, которая не давала никаких сбоев в течении нескольких применений, менять преступники на хотели. И это упрощало задачу ему и Станиславу. Для надежности нужно было бы знать, каким способом бандиты убивали предыдущие жертвы. Но сейчас это было не существенно. Гуров не собирался доводить развитие событий до такого момента.

Дело в том, что для такой успешной маскировки под Зимину Дублерша должна была обладать отличными навыками гримера, да еще и иметь профессиональные средства для этого. Не исключено, что эта женщина могла работать в одном из московских театров, на телевидении или в кино.

И в этот момент сыщик понял, что тот Рубикон, о котором он подумал на вокзале, уже перейден. Слишком многое стало казаться подозрительным Гурову в этом деле, которое изначально никаких сомнений не вызывало и производило впечатление обычной бытовой проблемы.

У человека прямо из машины, среди бела дня, украли портфель с личными вещами и документами. А «изюминка» была в том, что этим человеком оказался не какой-нибудь клерк из обычного офиса, а один из ведущих нотариусов Москвы, и направить именно Гурова на расследование этого преступления попросил не кто-нибудь, а министр внутренних дел.

Довольно потрепанного вида мужчина требовал от полицейских начать расследование убийства своей жены, а те его вежливо посылали подальше. При этом он не мог внятно объяснить ни того, кто и как ее убил, ни даже сообщить, почему он решил, что жена именно убита, а не сбежала от мужа-алкоголика.

Игорь начал бестолково суетиться, а потом попытался выскочить из офиса с криком, что там тоже может быть газ. Гуров вернул его обратно, показав на открытое окно, мол, не дурите.

Гуров снова поймал себя на мысли, что Рассолкин что-то недоговаривает. Во взгляде таился фанатичный огонек. Как если бы он решил, что помощь в этом расследовании – его последнее дело. А потом… А вот что будет потом?

— Все пятеро умерли от остановки сердца вследствие воздействия газа. Но вот, что интересно: все пятеро, видимо, с едой или питьем получили релаксант. Притом мышечный релаксант, который привел к тому, что, когда они почувствовали себя плохо, просто не смогли встать.

Гуров намеренно не произнес слово «допрос», так как обе дамы грели уши за дверью. Их было хорошо видно в щель, а ему не хотелось давать им тем для разговоров. А таким достаточно одного слова «допрос» и уже через полчаса весь госпиталь будет думать, что Рассолкин – убийца, а Ткаченко подавал патроны.

Во-первых, не автобус, а «микрик» на восемнадцать мест, во-вторых, трупов пока всего пять. Все остальные в тяжелом состоянии и уже отправлены в Красногорский госпиталь. На всякий случай вызвали всех специалистов, в том числе эпидемиологов и химиков. Первая версия – газ. Какой точно, будет ясно позднее.

Дарья была одновременно озадачена и вдохновлена. Гуров давно уже заметил, что их эксперт — удивительная барышня. Чем сложнее было преступление, тем интереснее ей становилось. Дарья могла часами изучать расположение родинок на коже убитого, чтобы найти один маленький след от укола.

Парень бежал довольно быстро, но его габариты вкупе с выпитым алкоголем явно подводили его. Забежав в ближайший безлюдный проулок, он попытался ускориться. — Стой! — крикнул Стас. — Стой, стрелять буду!

Приятели переглянулись и дали дёру. Стриженый налетел на Гурова, чтобы столкнуть его с дороги, однако сыскарь вовремя среагировал, сделал подножку и, свалив хулигана на землю, заломил ему руки. Краем глаза он заметил, как Станислав погнался за вторым.

Пока что картина вырисовывалась следующая: некто пришёл в гости к убитому Бурцеву, что-то они не поделили, из-за чего гость задушил хозяина и смылся. Зато в обеих комнатах и на кухне были явные следы того, что что-то искали. Ограбление? Вполне возможно.

Лев Иванович огляделся. Похоже, насчёт драки он угадал. Хотя, судя по частично стащенному с дивана пледу и валяющейся рядом чашки, из которой выплеснулся чай, была, скорее, не драка, а небольшая стычка, результат которой сыщик лицезрел на полу.

Гуров наклонился. Роман не ошибся – убитого действительно задушили. Вот только чем, пока сказать было сложно: поблизости не наблюдалось ничего такого, что сошло бы за орудие убийства. Никаких верёвок, шнуров и ремней.

Сыщик хмыкнул. В голове сразу нарисовалось несколько вариантов произошедшего: пьяная драка с обязательной поножовщиной или другим рукоприкладством, отравление какой-нибудь бурдой или наркотиками. Хотя, в последнем случае криминалом явно не пахло.

Fight for you. For who you are. Fight for yourself and what you love. Who you love.

Stay with him. And keep holding his hand, Autumn. No matter what happens. Don’t let go of him.

Meeting you in the library that first time felt like a reunion. I’ve loved you in a thousand lifetimes. Do you feel it?

Long live the beautiful hearts Like yours That beat with infinite depth Canyons of forgiveness Cathedrals of beauty and love Their doors wide open A haven to weary runners Whose race has ended. Long live the twice born hearts Like mine.

I have loved you with both Hands tied behind my back Bound with pen and ink Paper and words Sealed with someone else’s name until this moment in which I am nothing but a man who loves a woman.

“Didn’t you tell me your psychologist said the grief comes in waves?” I asked. “Yeah.” “This is a wave. You’re underwater but it’ll pass.”

Выстрелы сыщика помешали киллеру добежать до лестницы. Там, возле лестницы, не было ни кресел, ни ваз с цветами, там нельзя было спрятаться. Поэтому Штерн отказался от идеи немедленно проникнуть на второй этаж. Вместо этого он резко сместился в сторону, чтобы увидеть сыщика сбоку. Теперь у него была цель – убить своего врага.

Оперативники внимательно посмотрели друг на друга. Информация, которую только что сообщила авантюристка, полностью меняла всю картину произошедшего в усадьбе. В свете этой новой информации и покупка усадьбы банкиром Силантьевым, и реставрация двора, и устроенный здесь праздник представали в новом свете.

В углу комнаты на груде битого кирпича кто-то лежал лицом вниз. Гуров вошел в комнату, подошел к лежавшему и перевернул его на спину. Сделав это, он покачал головой от удивления – он знал этого человека. Правда, видел его живым, а сейчас он был, несомненно, мертв – кирпич под ним весь был мокрый от крови.

Когда он выбежал из дворца, услышал еще один выстрел. Теперь он мог определить направление, откуда доносился этот звук – это было на опушке леса, где дорога выходила на поляну. Сыщик побежал туда.

- Он его окликнул: «Кто тут ходит ночью? Вы что, не видите, что здесь проход закрыт?» Этот человек понял, что его заметили, и кинулся внутрь дворца. Мы с Вадимом бросились за ним. Капитан услышал громкий возглас Вадима и тоже поспешил к нам: я видела, как он бежит через парк.

«Интересно, почему Силантьев ожидает от своих гостей какого-то подвоха? – думал сыщик. – Какую опасность он чует? Он явно сказал мне не все, что знает, или о чем подозревает. Ладно, завтра увидим, что это за птицы – известные банкиры, иностранные графини и прочие вип-персоны. Что называется, утро вечера мудренее…»

“You have a thousand hearts’ worth of love to give. A thousand tears may fall when one heart breaks. But never cry for shame.” He cupped my chin in his thick hand. “Even love lost was well-spent.”

“Good feels out of reach,” I murmured. “I’ve had good before and I lost it.” “So now you only reach for that which doesn’t hurt to lose.”

“I worried I would grow up to be trash too, and would hurt any woman I might someday love, so I vowed not to love anyone.”