Все понимали на какой риск они идут. Никто не строил иллюзий. У противника за многолетнюю службу в СС отточены контрразведывательные рефлексы. Лагерный пес даже на пенсии остается охранником.

Первой реакцией мозга на отсутствие внешних сигналов был сон. Однако после пробуждения, медицинские датчики, закрепленные по всему телу, показали резкий всплеск активности. У пациента несмотря на то, что он прекрасно понимал, что находится под плотным контролем медиков, началась дикая паника.

Север поднялся из-за стола и с силой оттолкнул ближнего охранника в угол. Потом присел и впечатал в грудь второго ногу. Противник вылетел в незакрытую дверь. Следом за ним, перехватив сзади за ворот и поясной ремень, вышвырнул другого охранника.

Напарник Матвея демонстративно достал пистолет, дважды выстрелил над головой зажмурившегося от страха немца, несильно двинул рукояткой пистолета по носу и приблизил к лицу ствол. Втянув невольно запах сгоревшего пороха, Генрих едва сдержался чтобы не исторгнуть содержимое желудка.

Матвей успел уклониться от летящего ему в лицо кулака. Нападавший потерял равновесие, и кулак пролетел мимо. Однако задний успел схватить приезжего за ворот рубахи, но получив сильный удар тоже отлетел. Третий все-таки успел разбить ему нос, но тут женщины на остановке громко стали звать милицию и нападавшие спешно ретировались.

Неожиданно в спину ударили из пулемета. Миклош упал как подкошенный. Не зря немецкий пулемет МГ-42 называли «пилой Гитлера». Еще первая мысль «Откуда здесь пулемет?» не успела до конца оформиться, как рефлексы спецназовца ГРУ четко сработали. Матвей мгновенно перекатился под защиту старого бука и направил ППС в сторону врага.

Только тело, даже тренированное, может в один миг разрушиться. А окрепшую душу не разрушит ни одно внешнее воздействие.

Да, истина в том, что в человеке заложено желание такой полной высшей любви, которой любит нас только сотворивший нас. И которой мы по ошибке ищем в мире людей, но никогда не найдем. Никогда и никто из людей не будет любить нас так, как мы в глубине души этого хотим!

Для начала нужно понять один важный закон жизни: случайностей не бывает. Все, что с нами происходит, буквально все, как бы мало или велико ни было, является следствием нашей жизни до этого момента и направлено к нашему благу.

Еще никто не обрел счастья, потеряв себя.

Если нас устраивают третьесортные страсти, можем учиться им у человечков из телевизора. Если мы хотим совершенной любви, придется учиться ей у Бога. Его удивительная любовь — вот пример для нас. И мы способны любить так!

– Знаете, – сказал он, когда Артур приземлился рядом, – я много путешествую, и что меня всегда поражает, это уникальная неповторимость каждого пейзажа. Я недавно был в Мексике – конечно, не сравнить. Такая богатая, знаете, щедрая природа, даже слишком щедрая.

Только неудобное устройство ротовых органов удержало Сэма Саккера от самодовольной гримасы. Он выглядел совсем иначе: он был светло-шоколадной раскраски, с изящными длинными лапками, поджарым брюшком и реактивно скошенными назад крыльями; если изменившиеся лица Артура и Арнольда заканчивались толстым штырем, похожим не то на иглу титанического шприца

…Окажись у этой сцены свидетель, он, надо полагать, перегнулся бы через перила, ожидая увидеть внизу три изувеченных тела. Но он не увидел бы там ничего, кроме восьми небольших луж, расплющенной пачки от сигарет «Приморские» и трещин на асфальте.

Уверенным спортивным движением он вскочил на перила балкона и сел, свесив в пустоту ноги. Двое остальных, вместо того чтобы удержать его, влезли на ограждение сами. Артур проделал эту операцию без труда, а Арнольду она удалась только со второй попытки, и сел он не так, как первые двое, а спиной ко двору, словно для того, чтобы голова не кружилась от высоты.

Долетели звуки органа. Мелодия была довольно величественной, только время от времени ее прерывало непонятное «умпс-умпс»; впрочем, особенно вслушаться не удалось, потому что музыка играла очень недолго и снова сменилась голосом диктора

Главный корпус пансионата, наполовину скрытый старыми тополями и кипарисами, был мрачным серым зданием, как бы повернувшимся к морю задом по команде безумного Иванушки. Его фасад с колоннами, потрескавшимися звездами и навек согнутыми под гипсовым ветром снопами был обращен к узкому двору, где смешивались запахи кухни, прачечной и парикмахерской...

Я бросил школу из-за пинг-понга. А все другие ваши вопросы ни к чему. — Ну хорошо, — сказал профессор. — Что же ты теперь будешь делать? — Играть в пинг-понг, — не задумываясь ответил папа. — А чем это может кончиться? Ты об этом подумал? — Подумал, — сказал папа. — Мы можем выиграть первенство Москвы по нашей группе.

— Вставай! — говорила бабушка. — Сейчас… — бормотал маленький папа. — Вставай! — кричал дедушка. — Сейчас… — Вставай! — Сейчас! — Опоздаешь! — Сейчас… — Уже опоздал… — Сейчас…

— Ты мою тетрадку проверь, — говорит Мишка, — а я — твою. И мы поменялись тетрадками. И я как увидел, что Мишка написал, так сразу стал хохотать. Гляжу, а Мишка тоже покатыва- ется, прямо синий стал.

— Мишка, ты рыцарь? — сказал я. — Рыцарь, — говорит Мишка. — Тогда дай взаймы. Мишка огорчился: — Я всё истратил до копейки. — Что же делать? — Поискать, — говорит Мишка.

— Ты права, Пятёрка! Пошли к Семёрке. Узнаем, куда девался мальчик, а там уж схо- дим к тебе и попьём чайку с праздничным пирогом. Пошли, Аля. И не падай духом, пожалуйста.

Да… Как оно будет с этой математикой? Буквы Аля знала, можно сказать, по име- нам. А вот цифры — другое дело. Во-пер- вых, их трудно писать. А во‑вторых, просто напишешь — не отделаешься. Считать надо! Прибавлять, отнимать…

— Безумный! Тебя ищет вся полиция Кере- песа! Говорят, будто ты здорово поколотил пал- кой господина Циннобера. Чуть все кости ему не переломал. Беги, скрывайся, пока тебя не арестовали и не кинули в темницу.v

И вдруг малютка затих, бла- женно прикрыл глаза и замурлыкал, прижимая кулачки к сморщенному старческому личику. Его взбитые колтуном непослушные волосы удиви- тельным образом распрямлялись и ложились на плечи мягкими, густыми волнами.

Перед нею стоял крестный Дроссельмейер. — Не сердись, Мари, что я не прогнал мышиного короля, не растоптал полчища злых мышей. Не поспел. Зато… Гляди!

— Фу, глупый Щелкунчик! — вскричал Фриц. — То ли дело мои драгуны! Им никакое самое крепкое ядро не страшно! И он снова вернулся к своим солдати- кам.

— Шу-шу! Шур-шур! — таинственно доносилось из соседней комнаты. Фриц и Мари сидели в полутемной спальне и прислушивались. На- кануне Рождества их крестный Дроссельмейер мастерил для них какой‑то особый подарок.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

как показывает опыт, если какую-то травму не встроить в контекст сразу, не проработать, то позже, спустя тридцать-сорок лет, она все равно настигнет вас и будет беспокоить, как неправильно сросшаяся кость.

люди сегодня зависимы от многого, но более всего — от иллюзий.

Ирония, по Уоллесу, как анестезия, в малых дозах она действительно помогает притупить боль реальности и сохранить душевное/эстетическое равновесие, но стоит чуть превысить дозу — и получается постмодернизм, а дальше — чистое шутовство.

если вы прислушаетесь к прозе Уоллеса, то почувствуете — каждый образ здесь прописан так тщательно, что буквально жужжит от скрытой в нем энергии. Как пчела, которая машет крыльями так быстро, что их не видно. Но если их не видно — это не значит, что их нет.

Для современного молодого писателя снобизм по отношению к «гетто» равен творческому самоубийству. Если ты не интересуешься «драконами», не изучаешь культуру во всем ее многообразии и не спускаешься в самые темные подвалы искусства, твои шансы сказать что-то новое в литературе стремятся к нулю.

Непрестанная тревога и напряжение, в котором живут иные люди, — это род неизлечимой болезни. Нам внушают преувеличенное понятие о важности нашей работы, а между тем как много мы оставляем несделанным.

Книги надо читать так же сосредоточенно и неторопливо, как они писались.

Общественное мнение далеко не такой тиран, как наше собственное. Судьба человека определяется тем, что он сам о себе думает.

Мы часто бываем более одиноки среди людей, чем в тиши своих комнат.

Когда влюблённые целуют друг друга в щёку, это значит, что они, сами о том не догадываясь, уже ищут губы. Поцелуй порождает любовников.

Ничто не действует так вредно на неокрепший ум, как такие обрывки знаний без прочной основы.

В политике всё искусство состоит в том, чтобы смотреть в оба, когда другие ничего не видят.

Бывают положения, из которых извлекают выгоду только люди с запятнанной репутацией.

Марсельеза заполнила небо, — как будто гиганты дули в исполинские трубы, и песня трепетала, звенела медью, перелетая от края до края долины.

Крестьянин, сознав необходимость образования, становится свирепо расчётлив.

Не прошло и суток, как мы приземлились в Испании. За несколько часов наши с Аароном отношения изменились сильнее, чем за последние почти два года. Разве такое может быть?

Публичное проявление чувств пробуждало в сердце острую тоску, тревожило и вызывало странные вопросы, о которых не хотелось думать. Все они сводились к одной теме. Найду ли я себе такого же мужчину? Повезет ли мне, как сестре? Полюблю ли я когда-нибудь настолько, что забуду обо всех вокруг?