...Открыл глаза в темной тюремной камере. И снова это тошнотворное чувство, когда ни черта не понимаешь: как попал сюда, зачем ты здесь и кто ты вообще такой?! Лишь где-то над ним звучали более-менее знакомые голоса: – Ты нарушил устав, – произнес голос, принадлежавший подполковнику Геращенкову, старшему офицеру Службы эвакуации пропавших во времени.

Утопая в грязи и борясь одновременно с дождем, градом и ураганным ветром, он все же дополз до ближайшей образовавшейся лужи. Бросил взгляд вниз. И прежде чем по нему ударила молния, успел произнести: – Японский бог!

– Что стряслось, милейший? – процедил хозяин сквозь зубы. – Мертвое тело, – загадочно уведомил тот. – Так... – вздохнул Монахов. – Говорят, тот самый! – Какой тот самый? – поручик на секунду приостановил сборы. – Ну, тот самый, пропавший без вести... С нижегородской фамилией...

Подкравшись к дому, сыщик заглянул внутрь. Но внутри было темно и ничего не видно. Тогда Гуров снова подошел к двери, засунул руку во внутренний карман куртки и достал «Макаров». Потом взялся за ручку двери и дернул. Однако дверь была заперта.

Он блефовал. Телефон Теплова не нашли, и, скорее всего, его не удастся найти: кто-то заинтересованный забрал телефон из кармана убитого миллионера. Но Гурову хотелось посмотреть, как прекрасная Инна отреагирует на угрозу разоблачения. Она отреагировала самым неожиданным образом.

«Перед нами два ключевых вопроса, на которые должно ответить следствие, - размышлял сыщик. – Вопрос первый: что заставило Павла Теплова выйти на сцену? И вопрос второй: кто стрелял боевым патроном?»

Взглянув на шею убитого, он тоже заметил маленькое пулевое отверстие. Кровь из него уже перестала идти, но до этого ее вылилось немало – вся рубашка старинного покроя, которую для представления надел организатор театра, была ею пропитана. Возле тела на полу сидела красавица Юля, жена убитого. Она ничего не говорила, не спрашивала, только тихо раскачивалась из стороны в сторону.

Сыщик шагнул к краю сцены и сказал, обращаясь к зрителям: - К сожалению, спектакль доигран не будет. Только что на ваших глазах погиб один из участников представления, Павел Петрович Теплов. Я пока не знаю, что здесь произошло – несчастный случай или убийство. Но в любом случае вы все являетесь свидетелями этого происшествия.

- Отдайте мне оружие! Немедленно! Бизнесмен не возражал. Гуров не стал тут же осматривать пистолет, просто положил его себе в карман. Затем склонился над Павлом Тепловым. Тот был еще жив. На его губах пузырилась кровавая пена, он явно хотел что-то сказать.

Будь Гуров собакой-ищейкой, после последней фразы Вернера он бы сразу навострил уши, учуяв дичь. Вернер, сам того не подозревая, только что отгородился от своих приятелей, сказав, что не был с ними. Почему так?

Первым тело друга обнаружил Андрей и, решив, что тот еще жив, попытался вытащить Мальцева из воды. Его заметила мама неугомонного Виталика и бросилась на помощь. Она же позвала других. По словам Инны, она и Егор сразу же оказались у гостевого домика, где отдыхали ребята. Егор тут же вызвал полицию.

Мужик вопросительно приподнял одну бровь, во взгляде едва мелькнуло презрение. «Не здоровается первым, скотина, - с раздражением подумал Гуров. – Значит, мнит себя выше остальных. Ну конечно, это же мы сюда пришли, а не он к нам».

На месте обнаружения трупа не нашли ни телефона Мальцева, ни того блокнота, с которым он не расставался. Обыскали всю территорию, обшарили часть реки, прилегающую к базе отдыха, но результата ноль.

Обе девушки были единственными детьми в семье. В последний раз их видели на опушке леса, где они фотографировали друг друга на телефоны. Как и когда именно произошла их встреча с Кривым, следователи так и не выяснили, но следы его ДНК, а также переломы у девушек указывали на то, что он несколько месяцев держал их в погребе и подвергал издевательствам.

Антон взял кухонный нож и вызвал Кривого за калитку. Куда и сколько раз ударил его ножом, не помнит, но по всему выходило, что пострадавший даже не успел ничего предпринять в свою защиту: первый ножевой удар пришелся Кривому в живот, а дальше Антон принялся бить уже куда попало.

Прекрасное прекрасней во сто крат, Увенчанное правдой драгоценной.

Всех дорогих в тебе я нахожу И весь тебе — им всем — принадлежу.

Ты притупи, о время, когти льва, Клыки из пасти леопарда рви, В прах обрати земные существа И феникса сожги в его крови.

Не знаю я, как шествуют богини, Но милая ступает по земле. И все ж она уступит тем едва ли, Кого в сравненьях пышных оболгали!

По совести скажи: кого ты любишь? Ты знаешь, любят многие тебя. Но так беспечно молодость ты губишь, Что ясно всем - живешь ты, не любя.

Не изменяйся, будь самим собой. Ты можешь быть собой, пока живешь. Когда же смерть разрушит образ твой, Пусть будет кто-то на тебя похож.

Не имеет значения, что ожидает нас в будущем, мы будем вместе. Если мы будем вместе, то преодолеем любые трудности.

Теперь ты не будешь бороться в одиночку. Никогда.

Однако сколько бы я ни бродила во снах, сколько бы я ни проживала эту жизнь, я все равно выберу быть рядом с вами. Это жизнь, которую я хочу.

Я боюсь, что все люди, которые хорошо ко мне относились, вместе с моим статусом и моей полезностью исчезнут в один миг... И у меня не останется ничего в этом мире.

Ты не такая, как я. Я постоянно сдаюсь. Но ты преодолеваешь все проблемы с уверенностью. Даже когда хочется убежать.

Джереми был... словно лев семьи Нойшванштайн, а Нора - словно голодный волк семьи Нюрнберг. Их будто связал злой рок, сделав заклятыми соперниками!..

Меня каждый день поражают незнакомые пейзажи. На своем пути я встречаю огромное множество людей, чья вера и обычаи совсем не похожи на мои. Однако в тот миг, когда засыпаю, я вижу сефевидское солнце. И тогда понимаю, что настало время возвращаться домой к своей любящей семье.

Однако даже небольшая рябь на воде способна вернуться обратно огромными волнами.

Этот вечер стал символом начала моей второй жизни. Я бросаю новый вызов судьбе. И надеюсь, что рассветное небо этого утра я буду вспоминать снова и снова.

На таких крупных мероприятиях, где для каждого отведена своя роль в какой-то группе, для меня не находится места.

Узнаешь человека — узнаешь его слабости.

С играми такое бывает — иногда ты проигрываешь.

Власть развращает. А безмерная власть развращает без меры.

Простота есть ложь. Но порой она прекрасна.

Все в этой жизни - игра. Главное, что каждый должен для себя решить - станет ли он стремиться к победе.

– Знаете, – сказал он, когда Артур приземлился рядом, – я много путешествую, и что меня всегда поражает, это уникальная неповторимость каждого пейзажа. Я недавно был в Мексике – конечно, не сравнить. Такая богатая, знаете, щедрая природа, даже слишком щедрая.

…Окажись у этой сцены свидетель, он, надо полагать, перегнулся бы через перила, ожидая увидеть внизу три изувеченных тела. Но он не увидел бы там ничего, кроме восьми небольших луж, расплющенной пачки от сигарет «Приморские» и трещин на асфальте.

Уверенным спортивным движением он вскочил на перила балкона и сел, свесив в пустоту ноги. Двое остальных, вместо того чтобы удержать его, влезли на ограждение сами. Артур проделал эту операцию без труда, а Арнольду она удалась только со второй попытки, и сел он не так, как первые двое, а спиной ко двору, словно для того, чтобы голова не кружилась от высоты.

Долетели звуки органа. Мелодия была довольно величественной, только время от времени ее прерывало непонятное «умпс-умпс»; впрочем, особенно вслушаться не удалось, потому что музыка играла очень недолго и снова сменилась голосом диктора

Главный корпус пансионата, наполовину скрытый старыми тополями и кипарисами, был мрачным серым зданием, как бы повернувшимся к морю задом по команде безумного Иванушки. Его фасад с колоннами, потрескавшимися звездами и навек согнутыми под гипсовым ветром снопами был обращен к узкому двору, где смешивались запахи кухни, прачечной и парикмахерской...

Парень даже не вздрогнул и не пошевелился, когда Станислав, который вошел вместе со Львом Ивановичем в комнату Тони, защелкивал на его запястьях наручники. Он посмотрел на Антонину взглядом побитой собаки и горько усмехнулся.

– Я позволил себе дерзость снять с нее полотенце, – сказал медэксперт. – Иначе как бы я ее смог осмотреть. Женщину, по всей видимости, убили двумя ударами. Видите, – Новак присел на корточки и показал на рану на горле и на нож, торчащий из груди женщины.

Гуров направился в ванную. На чисто-белом кафельном полу лежало еще одно тело. Женщина была обнаженной, рядом валялось большое махровое полотенце, все пропитанное кровью или, во всяком случае, чем-то, похожим на кровь.

Подойдя ближе, Гуров обнаружил среди подушек и простыней тело мужчины лет пятидесяти пяти – все в крови. Раны были и на голове, и на лице, и на теле. Невольно создавалось впечатление, что его всего истыкали чем-то острым.

– Двойное убийство, ограбление и киднеппинг… Кажется. Я сам не совсем понял всех тонкостей происшествия. Так что будешь вникать в суть сам, на месте. Убили, как я понял, депутата городского совета и его жену. Она, кажется, режиссер-документалист. Их дочь-подросток пропала. Во всяком случае, в квартире ее не обнаружили.

Когда она села в машину, то клятвенно пообещала себе, что завтра прямо с утра пойдет в полицию и обо всем там расскажет. Шуткой было это сообщение или нет, но они будут обязаны его проверить. Просто так словами: «Помогите, он их всех убил!» – семнадцатилетняя Тоня Макарова не стала бы разбрасываться.

На потемневшем от времени верстаке лежали острые стамески, ножи, пила, рубанок, напильники. Свет включенной настольной лампы падал на вырезанные из дерева и ждущие своего часа головы, кисти и ступни. Гуров приблизился к ним – и почувствовал удар молотком в затылок.

Восемнадцатилетнюю Анну Агеенко, работавшую в «Яндекс Картах» пешим исследователем города и погибшую около года назад, маньяк заколол до смерти. Как и в случае с Вороновой, тело девушки было покрыто порезами, однако они располагались, в том числе, в области груди и паха жертвы.

В новостной кадр попали осунувшийся мужчина лет пятидесяти, рыдающая женщина без шапки и старшеклассница с рюкзаком, будто онемевшая от горя. Они стояли посреди оранжево-синего моря поисковиков и полиции, оглушенные новостью о смерти дочери и сестры, безжалостно выставленные прицелом камеры на обозрение толпы.