У Грибоедова Москва была бездуховно-провинциальная, У Пушкина – гостеприимно-парадная, у Бунина – богемно-купеческая, у Цветаевой – торжественно-уютная… С появлением романа «Мастер и Маргарита» взгляду читателя явилась новая Москва... Это город, в котором случилась история настоящей, вечной любви.

– Знаете, – сказал он, когда Артур приземлился рядом, – я много путешествую, и что меня всегда поражает, это уникальная неповторимость каждого пейзажа. Я недавно был в Мексике – конечно, не сравнить. Такая богатая, знаете, щедрая природа, даже слишком щедрая.

Только неудобное устройство ротовых органов удержало Сэма Саккера от самодовольной гримасы. Он выглядел совсем иначе: он был светло-шоколадной раскраски, с изящными длинными лапками, поджарым брюшком и реактивно скошенными назад крыльями; если изменившиеся лица Артура и Арнольда заканчивались толстым штырем, похожим не то на иглу титанического шприца

…Окажись у этой сцены свидетель, он, надо полагать, перегнулся бы через перила, ожидая увидеть внизу три изувеченных тела. Но он не увидел бы там ничего, кроме восьми небольших луж, расплющенной пачки от сигарет «Приморские» и трещин на асфальте.

Уверенным спортивным движением он вскочил на перила балкона и сел, свесив в пустоту ноги. Двое остальных, вместо того чтобы удержать его, влезли на ограждение сами. Артур проделал эту операцию без труда, а Арнольду она удалась только со второй попытки, и сел он не так, как первые двое, а спиной ко двору, словно для того, чтобы голова не кружилась от высоты.

Долетели звуки органа. Мелодия была довольно величественной, только время от времени ее прерывало непонятное «умпс-умпс»; впрочем, особенно вслушаться не удалось, потому что музыка играла очень недолго и снова сменилась голосом диктора

Главный корпус пансионата, наполовину скрытый старыми тополями и кипарисами, был мрачным серым зданием, как бы повернувшимся к морю задом по команде безумного Иванушки. Его фасад с колоннами, потрескавшимися звездами и навек согнутыми под гипсовым ветром снопами был обращен к узкому двору, где смешивались запахи кухни, прачечной и парикмахерской...

Я бросил школу из-за пинг-понга. А все другие ваши вопросы ни к чему. — Ну хорошо, — сказал профессор. — Что же ты теперь будешь делать? — Играть в пинг-понг, — не задумываясь ответил папа. — А чем это может кончиться? Ты об этом подумал? — Подумал, — сказал папа. — Мы можем выиграть первенство Москвы по нашей группе.

— Вставай! — говорила бабушка. — Сейчас… — бормотал маленький папа. — Вставай! — кричал дедушка. — Сейчас… — Вставай! — Сейчас! — Опоздаешь! — Сейчас… — Уже опоздал… — Сейчас…

— Ты мою тетрадку проверь, — говорит Мишка, — а я — твою. И мы поменялись тетрадками. И я как увидел, что Мишка написал, так сразу стал хохотать. Гляжу, а Мишка тоже покатыва- ется, прямо синий стал.

— Мишка, ты рыцарь? — сказал я. — Рыцарь, — говорит Мишка. — Тогда дай взаймы. Мишка огорчился: — Я всё истратил до копейки. — Что же делать? — Поискать, — говорит Мишка.

— Ты права, Пятёрка! Пошли к Семёрке. Узнаем, куда девался мальчик, а там уж схо- дим к тебе и попьём чайку с праздничным пирогом. Пошли, Аля. И не падай духом, пожалуйста.

Да… Как оно будет с этой математикой? Буквы Аля знала, можно сказать, по име- нам. А вот цифры — другое дело. Во-пер- вых, их трудно писать. А во‑вторых, просто напишешь — не отделаешься. Считать надо! Прибавлять, отнимать…

— Безумный! Тебя ищет вся полиция Кере- песа! Говорят, будто ты здорово поколотил пал- кой господина Циннобера. Чуть все кости ему не переломал. Беги, скрывайся, пока тебя не арестовали и не кинули в темницу.v

И вдруг малютка затих, бла- женно прикрыл глаза и замурлыкал, прижимая кулачки к сморщенному старческому личику. Его взбитые колтуном непослушные волосы удиви- тельным образом распрямлялись и ложились на плечи мягкими, густыми волнами.

Перед нею стоял крестный Дроссельмейер. — Не сердись, Мари, что я не прогнал мышиного короля, не растоптал полчища злых мышей. Не поспел. Зато… Гляди!

— Фу, глупый Щелкунчик! — вскричал Фриц. — То ли дело мои драгуны! Им никакое самое крепкое ядро не страшно! И он снова вернулся к своим солдати- кам.

— Шу-шу! Шур-шур! — таинственно доносилось из соседней комнаты. Фриц и Мари сидели в полутемной спальне и прислушивались. На- кануне Рождества их крестный Дроссельмейер мастерил для них какой‑то особый подарок.

Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня.

Надо только хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую пинту шоколадного мороженого, а то и все это вместе, – лучшего лекарства не придумаешь.

Возьми лето в руку, налей лето в бокал – в самый крохотный, конечно, из какого только и сделаешь единственный терпкий глоток, поднеси его к губам – и по жилам твоим вместо лютой зимы побежит жаркое лето…

Первое, что узнаешь в жизни, – это что ты дурак. Последнее, что узнаешь, – это что ты все тот же дурак.

Когда человеку семнадцать, он знает все. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает все – значит, ему все еще семнадцать.

как показывает опыт, если какую-то травму не встроить в контекст сразу, не проработать, то позже, спустя тридцать-сорок лет, она все равно настигнет вас и будет беспокоить, как неправильно сросшаяся кость.

люди сегодня зависимы от многого, но более всего — от иллюзий.

Ирония, по Уоллесу, как анестезия, в малых дозах она действительно помогает притупить боль реальности и сохранить душевное/эстетическое равновесие, но стоит чуть превысить дозу — и получается постмодернизм, а дальше — чистое шутовство.

если вы прислушаетесь к прозе Уоллеса, то почувствуете — каждый образ здесь прописан так тщательно, что буквально жужжит от скрытой в нем энергии. Как пчела, которая машет крыльями так быстро, что их не видно. Но если их не видно — это не значит, что их нет.

Для современного молодого писателя снобизм по отношению к «гетто» равен творческому самоубийству. Если ты не интересуешься «драконами», не изучаешь культуру во всем ее многообразии и не спускаешься в самые темные подвалы искусства, твои шансы сказать что-то новое в литературе стремятся к нулю.

Непрестанная тревога и напряжение, в котором живут иные люди, — это род неизлечимой болезни. Нам внушают преувеличенное понятие о важности нашей работы, а между тем как много мы оставляем несделанным.

Книги надо читать так же сосредоточенно и неторопливо, как они писались.

Общественное мнение далеко не такой тиран, как наше собственное. Судьба человека определяется тем, что он сам о себе думает.

Мы часто бываем более одиноки среди людей, чем в тиши своих комнат.

Чем ниже статус человека, тем выше он хочет забраться, тем сильнее его желание прийти к власти, тем ужаснее способы, которые он будет использовать, чтобы достичь вершины..

Все постоянно говорят о том, как важно сопереживать другим, однако проживать чужую боль не так-то просто. На это способны только святые мудрецы, чье сердце может вместить в себя печаль всего мира.

— Почему ты такая упрямая? — спросил Цзян Цзинжуй без тени гнева. — Это не упрямство, — рассмеялась Цзян Ли, — это упорство.

Любить другого человека так, что жертвовать собой в попытке стать угодной, в попытке изменить свою природу, не значит ли стать пустой, отказаться от своей души?

Вторая госпожа семьи Цзян — нежная и хрупкая, покорная и светлая, и каждый раз, когда она улыбается, кажется, что распускается цветок. Однако даже у самого нежного цветка могут быть шипы.

Что может быть печальнее, чем невинный цветок, жизнь которого оборвалась?

За преступление должно последовать наказание. Если закон нарушил один человек, то и взыскать должны с одного обвиняемого, а если сто человек, то перед судом должна предстать вся сотня.

Я не могу винить его или ненавидеть, но и любить, и уважать, как раньше, тоже не получается. Нынешние мы просто используем друг друга. Мы обречены стать врагами и больше никогда не встречаться, как только с делами при императорском дворе будет покончено.

— Кто захочет водиться с таким хулиганом, как ты? Я не выйду за тебя! Слышишь? Я не стану твоей женой! — Я всё равно женюсь на тебе!

Зачем сдерживать свои эмоции? Если хочешь плакать — плачь, если что-то тебя злит — поделись с близкими, и тебе станет легче. Забиться в угол и жалеть себя — слишком жалкое зрелище.

Тот, кого по-настоящему любят всем сердцем, никогда не станет сомневаться в искренности этих чувств.

Раскаты грома — это хорошо, ведь есть те, кого Небеса должны покарать!

– Я – сутенер, «кот», как в прежней жизни говаривали. Комиссионер по поставке живого товара второго и третьего сортов – на первый не хватает оборотного капитала. Способен на мелкие кражи, а иногда сбываю фальшивые кредитки, – визави произнес эту фразу безо всякого смущения – его уже развезло. – Еще альфонсирую. Она – старьевщица. Омерзительная, скупая, старая, похотливая баба. Она меня бьет!

Как-то майор хватанул лишнего и отдал Богу душу. Девочке шел тогда семнадцатый год. Делать она ничего не умела, родственников у нее не было, в общем, осталась девица без всяких средств к существованию. Ну и стала зарабатывать тем, чем могла, – завела обширные знакомства среди господ офицеров и начала принимать их прямо у себя на квартире. В их кругу она и получила прозвище Дочь майора.

Я тоже здешним ценам поражаюсь. Мы взяли нумер в лучшей гостинице города и платим за него полтора рубля. Я за столько клопов в Муроме кормил. Ну да ладно, хватит о дешевизне. Посол час назад записку прислал – договорился он со здешними полициантами вчера за ужином, сейчас придут за нашим чухонцем. Сегодня отдохнем, город осмотрим, а завтра будем его допрашивать и уговаривать домой вернуться

После того, как раздались взрывы и началась перестрелка, в ресторан вбежал молодой человек с двумя мешками в руках. Незнакомка встала, и оба они выбежали вон на улицу. Здесь у подъезда уже ожидал лихой извозчик. Незнакомка вскочила в пролетку, молодой человек передал ей денежные мешки. Лошадь помчалась, унося даму, а молодой незнакомец побежал по Фонарному переулку.

Найти кого-то, кого ты полюбишь и кто полюбит тебя в ответ, — это прекрасное, необыкновенное чувство. Но найти СВОЮ половинку — еще лучшее чувство. Родственная душа — это тот, кто понимает вас, любит, как никто другой, всегда будет рядом, несмотря ни на что…

Когда собственные дети выросли и устроены, есть потребность «причинить добро» людям, которых ты любишь.А я люблю своих ребят и точка! Поэтому шутить с ними и рассказывать о них как о близких людях право имею. И благодаря моим кратким рассказам вам будет понятнее и доступнее жизнь особенных людей.