И минут двадцать еще, выправляя дубовые германизмы в переводе, Зяма ахала, повторяла фразу вслух, качала головой и, призывая лежащего рядом пса в слушатели, называла великого античного историка Иосифа Флавия негодяем, изменником и римской подстилкой.

На завершающем этапе изнурительно долгого (из-за отсутствия нужного числа пайщиков) строительства, когда голые фанерные щиты прикрыли плитками бело-розового, похожего на бруски пастилы, иерусалимского камня, а затем и черепицу настелили, – эти декорации, как и положено хорошим декорациям, стали удивительно напоминать настоящие дома.

...Она завернула краны, вылезла из ванны и прямо на мокрое тело набросила длинную и широкую майку старшего сына. Вымахал бугай под два метра, а как был очагом землетрясения в семье, так оно и по сей день. Впрочем, курс молодого бойца – первые несколько месяцев в армии – он прошел благополучно, без истерик и взбрыков, обычно сопровождавших любое его действие.

Сценарий проката джентльменов в поисках десятки был всегда одинаков. Первым у приехавшей знаменитости брал интервью журналист газеты «Регион», известный местный культуролог Лева Бронштейн – безумно образованный молодой интеллектуал, знающий неимоверное количество иностранных слов. Он выстраивал их в предложение затейливой цепочкой, словно крестиком узоры на пяльцах вышивал.

Буквально минут за пятнадцать до того они закончили писать в студии радиопередачу на тему «Литературная Родина». Сема, ведущий передачи, спрашивал ее, редактора литературного приложения одной из русских газет, – возможно ли, по ее мнению, дальнейшее развитие русской литературы в условиях Ближнего Востока.

— До свидания, — она мазнула по мне безразличным взглядом. «Ущипнуть и поглядеть — что будет», — подумал я и сказал накрахмаленным голосом: — До свидания.

Как странно вспоминать — все ускользает, и прошлые лица, слова и жесты всплывают порознь и вдруг, как обломки кораблекрушения, не сразу и сообразишь — когда что было, чьи это слова пришли в ум, то ли она обидела, то ли ее обидели… Старость…

...и поскольку руки у Севы вечно заняты книгами и альбомами, очки он подкидывает непроизвольным сморщиванием носа, при этом выражение лица его делается такое, словно он хочет спросить: «Чем у вас тут воняет?» И еще эта милая манера ковырять в зубах. Он всюду носит с собой зубочистки и пузырек с настойкой эвкалипта.

Она не пролила ни единой слезы. Просто влаги этакого рода не оказалось в старом организме ни капли. Сидела на раскладушке многопудовым сиднем два дня и смотрела в окно мастерской. Недоумевала — зачем нужно было пережить свою старую дочь?

— В наше время, — невозмутимо ответила старуха, — художник всегда находил в себе мужество признать, что другой — гений. — В ваше время многое выглядело по-другому, но и тогда были умные люди и такие, как вы, — обладающие гибкостью швабры…

Петя, казалось, развеселился страшно. Он повалился грудью на стол, лбом чуть ли не в сахарницу, всхлипывал и вскидывал головою, как взнузданный конь. Старуха пыталась еще что-то добавить, но он ее не слышал.

Cтало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина. Илье со скамейки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры...

— Речка там — чокнутая. В ней не то что купаться, — умываться было невозможно. Того и гляди — наклонишься, а голову оторвет течением и понесет, как божье яблоко, — только глазами вращай.

Мы сидели под красным пластиковым тентом и копались ложечками в тонконогих розетках. Солнечные лучи, проникая сквозь тент, полыхали на Юркиной и алтуховской физиономиях алым пламенем.

Подкатил автобус. Кондукторша с красной сумой на толстом животе обилетила уморенных банным теплом пассажиров, автобус вырулил на шоссе, разогнался, посыпались в окне березки-спичечки, и — воронка московской жизни завертела меня, втянула, всосала и выбросила только через неделю...

Виктор только сейчас ощутил по-настоящему, что пережил, что передумал друг за эту ночь; представил, как рыскал тот по горам с фонариком, как сорвал голос, пытаясь докричаться, и вдруг такая нежность к этому обозленному мужику подкатила, что он даже засмеялся.

.Уже засыпая, он опять пришел во двор с отцом, и мать встречала его. Он шел от отца к матери, словно плыл от одного берега к другому. Трудно плыл, как против течения. Мальчик чувствовал, что отец смотрит в спину, а мать смотрит в вихор, выбившийся из-под шапочки.

И когда весь мир вокруг рухнет, я хочу, чтобы ты знала, кто я.

Все еще хуже! Я думаю, что влюбляюсь в него.

Меня безумно к нему тянет. Боже, что же делать?

Я никогда не признаюсь в этом Мелани и даже себе самой, но, кажется, я никогда в жизни не встречала такого сексуального парня.

Неожиданно Реми подмигнул мне, и я почуствовала непонятное волнение, когда улыбка медленно сползла с его лица и на нем появилось странное выражение, словно между нами установилась какая-то очень личная связь.

После того как закончится этот раунд, я безо всякой жалости убью свою лучшую подругу за то, что она притащила меня сюда, а потом и себя - за то, что согласилась составить ей компанию.

Ты не можешь одновременно быть и Временем года, и воплощением Времени. Первые подпитыва- ются магией от хаоса, а последние — от порядка. Они диаметрально противоположны. Эта сила ра- зорвет тебя на куски.

Отпустить тебя было нелегко. Могу только надеяться, что это решение окажется правильным.

Ты не можешь что-то исправить, не признав сначала, что оно сломано. Прежде чем научишься исцелять боль, ты должен быть готов почувствовать ее…

Любовь не знает ни сезонов, ни прихотей природы. Часы, дни, месяцы – без счету ей…

− Не могу винить Флёр в том, что она расстроена. Она выбрала меня своим куратором – то есть тем, кто будет заботиться о ней и оберегать. Нельзя просто отмахнуться от этого и сказать, что ее выбор не имеет значения. − Не следовало мне просить ее вернуться в Обсерваторию. Не стоило даже думать об этом, зная, как она к этому отнесется.

Вик не стал дослушивать оправданий водителя, дал задний ход и с удивлением понял, что позади место уже занято. Серый неприметный седан стоял раскорячившись на всю дорогу, а из него к машине уже бежали люди в форме.

Вернувшись в дом Обыденнова Гуров засел на втором этаже в комнате с видом на соседский двор и взял в руки телефон. До восьми утра он должен был успеть подготовиться к тому, чтобы ни один член преступной группы не ушел от ответственности.

Комната садиста – так бы он охарактеризовал то, что увидел внутри. Количество приспособлений для пыток зашкаливало, а следы крови на стенах и коврах говорили о том, что предметы здесь собраны отнюдь не как музейные экспонаты.

Поднявшись на второй этаж он открыл первую комнату и застыл на пороге. Даже он, за время работы в уголовном розыске повидавший немало мерзостей, оказался шокирован тем, что увидел.

Из домика не доносилось ни звука. Тогда Гуров вернулся к подвальному люку, достал набор отмычек, которым его снабдили ребята из технического отдела, подобрал подходящую по форме и вставил в замочную скважину.

Калитка открылась бесшумно, Гуров выскользнул на улицу, чтобы не привлекать внимания, неспешным шагом прошел до зеленых насаждений и скрылся за кустами.

Во время Февральской революции 1–2 марта в Москве были пойманы и посажены в Бутырку все оставшиеся в городе полицейские чины, за исключением Карла Маршалка. Как и в питерском отделении, в Московской сыскной имелись гримировальная и костюмерная комнаты с коллекцией одежды всех сословий.

Чиновник, имевший высшее юридическое образование, но без опыта работы, не мог быть сразу назначен на должность судьи, следователя, нотариуса или прокурора. Сначала он должен был выдержать испытательный срок, пробыв несколько лет кандидатом на судебные должности. Начинал он с младшего кандидата — служил в канцелярии судов, помогал нотариусам, судебным следователям, товарищам прокурора...

Проституция в Петербурге была серьезным бизнесом, в котором участвовали десятки тысяч человек. Все гулящие делились на три категории. Билетные были приписаны к конкретному публичному дому и проходили во Врачебнополицейском комитете регулярные медицинские осмотры (примерно раз в 4–5 дней).

Задача горюнов — придать торжественность похоронам. Одни несли кисти балдахина, свисавшие с катафалка, другие торжественно шагали с факелами. Белый цвет тогда являлся траурным, и горюны выглядели помпезно. Костюм босяк получал от артельщика на время похорон. Но сапоги ему давать опасались — сбежит и не вернет. Их полагалось иметь от себя. Самые пропащие не выдерживали и пропивали сапоги...

«Нрав всякого полицейского прежних времен был необычайно крут. Точно нарочно, словно на подбор, полиция набиралась из людей грубых, деспотичных, жестоких и непременно тяжелых на руку. В квартале царил самосуд безапелляционный. От пристава до последнего будочника включительно всякий полицейский считал себя “властью” и на основании этого безнаказанно тяготел над обывательским затылком...

В современном мире расследованием преступлений занимаются государственные правоохранительные органы, сотрудники которых имеют профессиональную подготовку и наделены правами проведения опросов и допросов, обысков, задержаний и назначения экспертиз. Однако так было не всегда. Трудно представить, что с Античности до восемнадцатого века раскрытием уголовных преступлений занимались сами потерпевшие...

За Колючими дебрями, окружающими Фейрилэнд, за самой границей нашего мира с начала времен существует Земля Испытаний. Там Хранитель ожидает тех, кто желает покинуть Фейрилэнд навсегда, кто жаждет уйти из мира грез и войти в мир смертных.

— Фаэд. Это логово для тех, о ком больше никто не помнит. Нам придают сил истории, вера и воображение, а их нехватка нас медленно убивает, даже тех, кто обитает в Небыли, до тех пор, пока от нас не останется ничего.

Я не знаю, что такое любовь, — признался я ей искренне. — Разве что это слабость, и нельзя ей позволять захватить тебя. Ведь в итоге она все равно тебя сломает.

. Душа — есть суть человечности. Мы не можем стать смертными, потому что ее у нас нет, и по той же причине мы не способны до конца понимать людей. Мы —порождения их снов, страхов и фантазий. Мы плод работы их сердца и ума. Без души мы бессмертны, однако пусты. Мы существуем, пока о нас помнят. В забытье мы погибаем. И когда мы умираем, то просто испаряемся, словно мы никогда и не являлись на свет.

Мне почти не снятся сны. Сны для смертных, людей, чьи эмоции так сильны и всепоглощающи, что проникают в подсознание. Фейри обычно не видят снов, и наши покойные умы не тревожат прошлое, будущее или что-либо, кроме настоящего. Людей могут терзать чувство вины, тоска, беспокойства и сожаления, в то время как большинство фейри их практически не испытывают.

Жители Зимнего двора не просто так замораживают свои эмоции, а чувства среди Неблагих фейри считаются слабостью и блажью. Эмоции заволакивают разум, мешают логически думать, под их влиянием можно отвернуться от друзей и двора.

Если даже весь мир встанет против нее, мой клинок будет на ее стороне.

Я не могла говорить. Не могла думать. Все, что я могла — лишь чувствовать.