Некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть ради них жизнью.

Существуют вещи, которые мы можем изменить, и вещи, которые мы должны принять.

Они праймусы — демоны, которые похищают наши эмоции и питаются нашими душами.

Смертные часто боятся того, что не понимают.

Но ведь замерзшее сердце — это сила.

Между нашими мирами пролегает волшебный барьер, и ничто не может к нам проникнуть: ни человек, ни фейри, ни животное. Но есть одно исключение — ледяные осколки, которые замораживают сердца, из-за чего человек начинает видеть только плохое. Даже в прекрасном королевстве весны глаза будут на каждом углу видеть только зло и ненависть.

Будешь бездействовать — ничего не получишь.

Я никогда принимала самостоятельных решений. Ни как принцесса, ни как избранная. И есть совсем мало вещей, которые я могу решить самостоятельно.

Магия есть в каждом, но это не значит, что каждый может ее вызвать.

Он смотрит на меня так, будто в мире остались только мы вдвоем. Как будто для него существую только я.

Они забыли втащить внутрь лестницу. Вот по этой лестнице дон Меир и понял, что в оррео кто-то есть. Парню было тогда восемнадцать, девчонке – че-тырнадцать...Но настоящий ужас пронял дона Меира до печенок, когда выясни-лось, что у девчонки растет живот. А времена тогда еще были строгие, аборты запрещены – куда от позора деться?

Попугай очень похож – впрочем, это не оригинально, – на хозяина мага-зина. Сходство усугубляется тем, что время от времени он повторяет ту же фразу, тем же усталым безнадежным голосом. «Шрага, не долби мне мозги», – повторяет он, не оставляя своих стараний, и в интерпретации одинокой, всуе хлопочущей птицы, картина мира предстает и вовсе уж безотрадной.

В секретариате у одной из стен был установлен стеллаж: множество за-крытых маленьких ящичков, похожих на ниши в крематории. На каждом было написано имя работника Матнаса. Именные ящички служили главным коммуни-кативным путем между обитателями замка.

Самым забавным на наших четвергах было поминутное верещание мо-бильных телефонов. Мужчины носили это чудо прогресса в заднем кармане брюк, так и ходили с оттопыренной ягодицей, кто с правой, кто с левой. Едва раздавалось свиристение, все укоризненно оборачивались – так, словно это сам владелец телефона издал непристойный звук.

Этот крупный монастырь Византийской эпохи, вернее развалины его, был обнаружен в 80-х годах, во время строительства жилого квартала. Место напоми-нало огромную плешь на макушке нашей горы. Чтобы попасть на прокаленное солнцем природное каменистое плато, – собственно, двор монастыря, покрытый некогда белой византийской мозаикой, – приходилось еще несколько пролетов взбираться по каменной лестнице.

Старинные лампы, кошельки, камеи, ножи и вилки, старое тускловатое венецианское стекло, по большей части темно-красное или синее, пенсне в футляре, наволочка на подушку из старинных грязных и прелестных кружев – прибой времени выбросил все это на площадь, как волна выбрасывает на берег водоросли, ракушки и прочий морской сор…

Шел урок рисования в четвертом классе начальной школы поселения Неве-Эфраим. На этих уроках обычно было тише, чем на других. Во-первых, урок был последним, к концу дня выдыхались даже хулиганы. Во-вторых, рисовали, старательно раскрашивая. Гидеон не помогал. Только изредка взглянет на лист и ногтем большого пальца проведет линию: вот так и так.

И минут двадцать еще, выправляя дубовые германизмы в переводе, Зяма ахала, повторяла фразу вслух, качала головой и, призывая лежащего рядом пса в слушатели, называла великого античного историка Иосифа Флавия негодяем, изменником и римской подстилкой.

На завершающем этапе изнурительно долгого (из-за отсутствия нужного числа пайщиков) строительства, когда голые фанерные щиты прикрыли плитками бело-розового, похожего на бруски пастилы, иерусалимского камня, а затем и черепицу настелили, – эти декорации, как и положено хорошим декорациям, стали удивительно напоминать настоящие дома.

...Она завернула краны, вылезла из ванны и прямо на мокрое тело набросила длинную и широкую майку старшего сына. Вымахал бугай под два метра, а как был очагом землетрясения в семье, так оно и по сей день. Впрочем, курс молодого бойца – первые несколько месяцев в армии – он прошел благополучно, без истерик и взбрыков, обычно сопровождавших любое его действие.

Сценарий проката джентльменов в поисках десятки был всегда одинаков. Первым у приехавшей знаменитости брал интервью журналист газеты «Регион», известный местный культуролог Лева Бронштейн – безумно образованный молодой интеллектуал, знающий неимоверное количество иностранных слов. Он выстраивал их в предложение затейливой цепочкой, словно крестиком узоры на пяльцах вышивал.

Буквально минут за пятнадцать до того они закончили писать в студии радиопередачу на тему «Литературная Родина». Сема, ведущий передачи, спрашивал ее, редактора литературного приложения одной из русских газет, – возможно ли, по ее мнению, дальнейшее развитие русской литературы в условиях Ближнего Востока.

— До свидания, — она мазнула по мне безразличным взглядом. «Ущипнуть и поглядеть — что будет», — подумал я и сказал накрахмаленным голосом: — До свидания.

Как странно вспоминать — все ускользает, и прошлые лица, слова и жесты всплывают порознь и вдруг, как обломки кораблекрушения, не сразу и сообразишь — когда что было, чьи это слова пришли в ум, то ли она обидела, то ли ее обидели… Старость…

...и поскольку руки у Севы вечно заняты книгами и альбомами, очки он подкидывает непроизвольным сморщиванием носа, при этом выражение лица его делается такое, словно он хочет спросить: «Чем у вас тут воняет?» И еще эта милая манера ковырять в зубах. Он всюду носит с собой зубочистки и пузырек с настойкой эвкалипта.

Она не пролила ни единой слезы. Просто влаги этакого рода не оказалось в старом организме ни капли. Сидела на раскладушке многопудовым сиднем два дня и смотрела в окно мастерской. Недоумевала — зачем нужно было пережить свою старую дочь?

— В наше время, — невозмутимо ответила старуха, — художник всегда находил в себе мужество признать, что другой — гений. — В ваше время многое выглядело по-другому, но и тогда были умные люди и такие, как вы, — обладающие гибкостью швабры…

Петя, казалось, развеселился страшно. Он повалился грудью на стол, лбом чуть ли не в сахарницу, всхлипывал и вскидывал головою, как взнузданный конь. Старуха пыталась еще что-то добавить, но он ее не слышал.

Cтало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина. Илье со скамейки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры...

— Речка там — чокнутая. В ней не то что купаться, — умываться было невозможно. Того и гляди — наклонишься, а голову оторвет течением и понесет, как божье яблоко, — только глазами вращай.

Мы сидели под красным пластиковым тентом и копались ложечками в тонконогих розетках. Солнечные лучи, проникая сквозь тент, полыхали на Юркиной и алтуховской физиономиях алым пламенем.

Подкатил автобус. Кондукторша с красной сумой на толстом животе обилетила уморенных банным теплом пассажиров, автобус вырулил на шоссе, разогнался, посыпались в окне березки-спичечки, и — воронка московской жизни завертела меня, втянула, всосала и выбросила только через неделю...

Виктор только сейчас ощутил по-настоящему, что пережил, что передумал друг за эту ночь; представил, как рыскал тот по горам с фонариком, как сорвал голос, пытаясь докричаться, и вдруг такая нежность к этому обозленному мужику подкатила, что он даже засмеялся.

.Уже засыпая, он опять пришел во двор с отцом, и мать встречала его. Он шел от отца к матери, словно плыл от одного берега к другому. Трудно плыл, как против течения. Мальчик чувствовал, что отец смотрит в спину, а мать смотрит в вихор, выбившийся из-под шапочки.

И когда весь мир вокруг рухнет, я хочу, чтобы ты знала, кто я.

Все еще хуже! Я думаю, что влюбляюсь в него.

Меня безумно к нему тянет. Боже, что же делать?

Я никогда не признаюсь в этом Мелани и даже себе самой, но, кажется, я никогда в жизни не встречала такого сексуального парня.

Неожиданно Реми подмигнул мне, и я почуствовала непонятное волнение, когда улыбка медленно сползла с его лица и на нем появилось странное выражение, словно между нами установилась какая-то очень личная связь.

После того как закончится этот раунд, я безо всякой жалости убью свою лучшую подругу за то, что она притащила меня сюда, а потом и себя - за то, что согласилась составить ей компанию.

Ты не можешь одновременно быть и Временем года, и воплощением Времени. Первые подпитыва- ются магией от хаоса, а последние — от порядка. Они диаметрально противоположны. Эта сила ра- зорвет тебя на куски.

Отпустить тебя было нелегко. Могу только надеяться, что это решение окажется правильным.

Ты не можешь что-то исправить, не признав сначала, что оно сломано. Прежде чем научишься исцелять боль, ты должен быть готов почувствовать ее…

Любовь не знает ни сезонов, ни прихотей природы. Часы, дни, месяцы – без счету ей…

− Не могу винить Флёр в том, что она расстроена. Она выбрала меня своим куратором – то есть тем, кто будет заботиться о ней и оберегать. Нельзя просто отмахнуться от этого и сказать, что ее выбор не имеет значения. − Не следовало мне просить ее вернуться в Обсерваторию. Не стоило даже думать об этом, зная, как она к этому отнесется.

Вик не стал дослушивать оправданий водителя, дал задний ход и с удивлением понял, что позади место уже занято. Серый неприметный седан стоял раскорячившись на всю дорогу, а из него к машине уже бежали люди в форме.

Вернувшись в дом Обыденнова Гуров засел на втором этаже в комнате с видом на соседский двор и взял в руки телефон. До восьми утра он должен был успеть подготовиться к тому, чтобы ни один член преступной группы не ушел от ответственности.

Комната садиста – так бы он охарактеризовал то, что увидел внутри. Количество приспособлений для пыток зашкаливало, а следы крови на стенах и коврах говорили о том, что предметы здесь собраны отнюдь не как музейные экспонаты.

Поднявшись на второй этаж он открыл первую комнату и застыл на пороге. Даже он, за время работы в уголовном розыске повидавший немало мерзостей, оказался шокирован тем, что увидел.

Из домика не доносилось ни звука. Тогда Гуров вернулся к подвальному люку, достал набор отмычек, которым его снабдили ребята из технического отдела, подобрал подходящую по форме и вставил в замочную скважину.