Он хотел защититься, хотел скинуть с себя это чудовище и умереть в бою — если ему все же суждено умереть, — но тело отказывалось ему повиноваться. Его охватывала оглушающая слабость, а части тела словно парализованы. Он был полностью во власти мара.

Проклятие праймусов: мы способны питаться лишь теми чувствами, причиной которых послужили сами.

Некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть ради них жизнью.

Существуют вещи, которые мы можем изменить, и вещи, которые мы должны принять.

Они праймусы — демоны, которые похищают наши эмоции и питаются нашими душами.

Смертные часто боятся того, что не понимают.

Но ведь замерзшее сердце — это сила.

Между нашими мирами пролегает волшебный барьер, и ничто не может к нам проникнуть: ни человек, ни фейри, ни животное. Но есть одно исключение — ледяные осколки, которые замораживают сердца, из-за чего человек начинает видеть только плохое. Даже в прекрасном королевстве весны глаза будут на каждом углу видеть только зло и ненависть.

Будешь бездействовать — ничего не получишь.

Я никогда принимала самостоятельных решений. Ни как принцесса, ни как избранная. И есть совсем мало вещей, которые я могу решить самостоятельно.

Магия есть в каждом, но это не значит, что каждый может ее вызвать.

Он смотрит на меня так, будто в мире остались только мы вдвоем. Как будто для него существую только я.

Cтало смеркаться. Истошно воя, к дому подползла мусорная машина. Илье со скамейки был виден лихой, сноровистый мусорщик с лопатой и шофер с лицом юного шаха. Облокотившись о дверцу, сидя в кабине, он бесстрастно ждал, пока мусорщик управится. Он был отстранен и от самой машины, и от людей, бегущих с ведрами, этот юный шах был непостижимо далеко, в другом измерении, из старой восточной миниатюры...

— Речка там — чокнутая. В ней не то что купаться, — умываться было невозможно. Того и гляди — наклонишься, а голову оторвет течением и понесет, как божье яблоко, — только глазами вращай.

Мы сидели под красным пластиковым тентом и копались ложечками в тонконогих розетках. Солнечные лучи, проникая сквозь тент, полыхали на Юркиной и алтуховской физиономиях алым пламенем.

Подкатил автобус. Кондукторша с красной сумой на толстом животе обилетила уморенных банным теплом пассажиров, автобус вырулил на шоссе, разогнался, посыпались в окне березки-спичечки, и — воронка московской жизни завертела меня, втянула, всосала и выбросила только через неделю...

Виктор только сейчас ощутил по-настоящему, что пережил, что передумал друг за эту ночь; представил, как рыскал тот по горам с фонариком, как сорвал голос, пытаясь докричаться, и вдруг такая нежность к этому обозленному мужику подкатила, что он даже засмеялся.

.Уже засыпая, он опять пришел во двор с отцом, и мать встречала его. Он шел от отца к матери, словно плыл от одного берега к другому. Трудно плыл, как против течения. Мальчик чувствовал, что отец смотрит в спину, а мать смотрит в вихор, выбившийся из-под шапочки.

Ты не можешь одновременно быть и Временем года, и воплощением Времени. Первые подпитыва- ются магией от хаоса, а последние — от порядка. Они диаметрально противоположны. Эта сила ра- зорвет тебя на куски.

Отпустить тебя было нелегко. Могу только надеяться, что это решение окажется правильным.

Ты не можешь что-то исправить, не признав сначала, что оно сломано. Прежде чем научишься исцелять боль, ты должен быть готов почувствовать ее…

Любовь не знает ни сезонов, ни прихотей природы. Часы, дни, месяцы – без счету ей…

− Не могу винить Флёр в том, что она расстроена. Она выбрала меня своим куратором – то есть тем, кто будет заботиться о ней и оберегать. Нельзя просто отмахнуться от этого и сказать, что ее выбор не имеет значения. − Не следовало мне просить ее вернуться в Обсерваторию. Не стоило даже думать об этом, зная, как она к этому отнесется.

Вик не стал дослушивать оправданий водителя, дал задний ход и с удивлением понял, что позади место уже занято. Серый неприметный седан стоял раскорячившись на всю дорогу, а из него к машине уже бежали люди в форме.

Вернувшись в дом Обыденнова Гуров засел на втором этаже в комнате с видом на соседский двор и взял в руки телефон. До восьми утра он должен был успеть подготовиться к тому, чтобы ни один член преступной группы не ушел от ответственности.

Комната садиста – так бы он охарактеризовал то, что увидел внутри. Количество приспособлений для пыток зашкаливало, а следы крови на стенах и коврах говорили о том, что предметы здесь собраны отнюдь не как музейные экспонаты.

Поднявшись на второй этаж он открыл первую комнату и застыл на пороге. Даже он, за время работы в уголовном розыске повидавший немало мерзостей, оказался шокирован тем, что увидел.

Из домика не доносилось ни звука. Тогда Гуров вернулся к подвальному люку, достал набор отмычек, которым его снабдили ребята из технического отдела, подобрал подходящую по форме и вставил в замочную скважину.

Калитка открылась бесшумно, Гуров выскользнул на улицу, чтобы не привлекать внимания, неспешным шагом прошел до зеленых насаждений и скрылся за кустами.

За Колючими дебрями, окружающими Фейрилэнд, за самой границей нашего мира с начала времен существует Земля Испытаний. Там Хранитель ожидает тех, кто желает покинуть Фейрилэнд навсегда, кто жаждет уйти из мира грез и войти в мир смертных.

— Фаэд. Это логово для тех, о ком больше никто не помнит. Нам придают сил истории, вера и воображение, а их нехватка нас медленно убивает, даже тех, кто обитает в Небыли, до тех пор, пока от нас не останется ничего.

Я не знаю, что такое любовь, — признался я ей искренне. — Разве что это слабость, и нельзя ей позволять захватить тебя. Ведь в итоге она все равно тебя сломает.

. Душа — есть суть человечности. Мы не можем стать смертными, потому что ее у нас нет, и по той же причине мы не способны до конца понимать людей. Мы —порождения их снов, страхов и фантазий. Мы плод работы их сердца и ума. Без души мы бессмертны, однако пусты. Мы существуем, пока о нас помнят. В забытье мы погибаем. И когда мы умираем, то просто испаряемся, словно мы никогда и не являлись на свет.

Мне почти не снятся сны. Сны для смертных, людей, чьи эмоции так сильны и всепоглощающи, что проникают в подсознание. Фейри обычно не видят снов, и наши покойные умы не тревожат прошлое, будущее или что-либо, кроме настоящего. Людей могут терзать чувство вины, тоска, беспокойства и сожаления, в то время как большинство фейри их практически не испытывают.

Жители Зимнего двора не просто так замораживают свои эмоции, а чувства среди Неблагих фейри считаются слабостью и блажью. Эмоции заволакивают разум, мешают логически думать, под их влиянием можно отвернуться от друзей и двора.

Если даже весь мир встанет против нее, мой клинок будет на ее стороне.

Я не могла говорить. Не могла думать. Все, что я могла — лишь чувствовать.

Не понимаю, как вы, смертные, с этим живете, все эти чувства, которые вы вынуждены терпеть. В конце концов они вас губят.

¬Некоторые предметы смертные настолько любят и лелеят, что они становятся чем-то совершенно другим — олицетворением этой ¬эмоции, будь то любовь, ненависть, гордость или страх. Любимая кукла или шедевр художника. А иногда, хотя и редко, предмет становится настолько важным, что начинает жить своей собственной жизнью. В нем как будто оседает частичка человеческой души.

Я узнала, что любовь неподвластна времени и не зависит от расы, что она может быть прекрасной, совершенной и достойной борьбы, но также хрупкой и душераздирающей, а еще порой требует жертв.

Удивительно, как путешествие может изменить тебя, научить столь многому.

Вот так он обычно и поступал. Запугивал. Вызывал страх. Прогонял людей. Но в глубине души оставался испуганным маленьким мальчиком, который знал в жизни лишь борьбу. Он сражался, чтобы защитить свою семью и тех, кого любил, воевал против общества, которое забыло о нем и с самого рождения лишь от него отмахивалось.

Я никогда не выпущу твою руку, в вечной тьме или где-то еще.

Надежда – это молчаливое, страстное желание, чтобы все получилось так, как мечтаешь...

Мы были мальчиками Карилло. Тремя братьями, рожденными в хаосе и боли. Пережившими трагедию и потерю. Связанными узами крови и нерушимой, безоговорочной любовью, до самого конца.

Нас так сильно тянуло друг к другу, что, похоже, даже воздух потрескивал.

Ведь причиняют боль только тем, кого любят.

Тут-то и произошло нечто совершенно непредвиденное. Полицейский седан налетел на металлическую конструкцию, непонятно откуда взявшуюся посреди поля и присыпанную землей. Его развернуло и бросило в сторону, прямо на патрульную машину.

Клиент был взят прямо при въезде в Реутов. Без шума и почти без сопротивления. По стечению обстоятельств именно в том месте таксист решил снова пополнить запас горючего, а пассажир захотел размять ноги и посетить уборную. Там его и повязали.

Лев Иванович обратил внимание на способ, которым преступники связали свою жертву. Они использовали нейлоновые хомуты-стяжки, которыми обычно фиксируются кабели. Почему такой странный выбор, не веревка?