Время уже перевалило за полдень, когда Гуров выполнил всю намеченную программу – задержал всех сотрудников центра «Святогор», причастных к двум убийствам. Теперь можно было отправляться в управление.

Оперативники кинулись вслед за беглецом. Быстро выяснилось, что бегали они ничуть не хуже Николая Бурилкина, а даже лучше. Он не пробежал и двадцати метров, как его догнали, повалили на землю и надели на него наручники. Сержант Огородников обыскал беглеца и извлек у него из одного кармана пистолет, а из другого – кастет.

Лицо хозяйки центра «Святогор» исказилось, на нем читались злоба и страх. Она повернулась и кинулась бежать по коридору – видимо, спешила в свой кабинет, может быть, хотела уничтожить какие-то бумаги. Но Гуров не дал ей такой возможности.

- Это пельменная «Ермак» на Пролетарской? Я хотел сделать заказ. Гуров мгновенно вспомнил слова, которые утром сказал Гуменюк: «Бронштейн может вам назначить встречу возле столовой или пельменной. Или прямо там, в пельменной».

Гуров припарковал машину в одном квартале от места встречи, назначенного Гуменюком, и направился не в сторону дома № 68, а в прямо противоположную сторону. Сейчас, когда предстояла встреча с человеком, который должен был стать его главным помощником, было важно не привести с собой на встречу «хвост».

- Кашкин был убит выстрелом в сердце, - отвечал Орлов. – Из карабина «Сайга», которым часто пользуются охотники. А на следующий день в полицию явился охранник кондитерской фабрики, который сообщил, что накануне они оба много выпили, и он в какой-то момент произвел выстрел, который смертельно ранил директора фабрики.

«Не вычёркивай меня из списка!» – вдруг вспоминаю я, и стою оглушённая, не вытирая слёз, под цветущими деревьями, под легчайшими облаками, – посреди жизни, весны, солнечных пятен на тротуаре, снующих-свиристящих в кронах миндаля птиц...

Как поразительно величие бытия, объемлющего весь этот прекрасный мир, где даже столь малые птахи имеют, как щеголиха – платья, по нескольку имён! Что за дивный список составил для каждой живой души наш щедрый Создатель...

– Как твоя работа, – спрашивает. Я привычно отвечаю: – Ты же знаешь, моя работа – книжки писать. Я пишу книжки. – И что, они где-то продаются? – Да, в сущности, везде. – Ты принеси мне, я почитаю, дам Илье читать... – Конечно, принесу, – вздохнув, отвечаю я. А она добавляет: – Уж, пожалуйста, не вычёркивай меня из списка. И эта фраза наотмашь бьёт в моё несчастное сердце.

А живая жизнь всё длится, обнаруживая удивительные переклички нрава и повадок через поколения.

Детство не подлежит уценке. Ребёнку должно быть интересно. А мы всегда – дети, мы по-прежнему дети, и сердца наши, – как поёт второстепенная героиня в повести о молодом художнике, которую вы сейчас откроете, перелистнув страницу, – «наши сердца не имеют морщин».

Моя личная родня была неистова и разнообразна. Чертовски разнообразна касательно заскоков, фобий, нарушений морали, оголтелых претензий друг к другу. Не то чтобы гроздь скорпионов в банке, но уж и не слёзыньки Господни, ох нет. С каждым из моей родни, говорила моя бабка, «беседовать можно, только наевшись гороху!».

Пулеметы, установленные в транспортерах, поливали огнем берег. Грузовики подвезли батарею, и прислуга живо растянула сошки орудий, уперев их в песок. Пушки включились в бой, на левом берегу русские приутихли.

Вслед за парой танков из рощи вынеслись несколько бронетранспортеров. Из задних отсеков бойко полезла наружу пехота в незнакомой форме. Теперь и Лямзин увидел немца.

На замахе Роман услышал, как трещит под стальным лезвием пропарываемый маскхалат, ватная телогрейка и ткани его живота. Свой удар он все же завершил, хоть и корявый он вышел, вполсилы, смазанный из-за вылетевшего навстречу штыка.

По жестяной крыше июльским ливнем стеганули осколки. Пронзительно крикнула подносчица снарядов и схватилась за поясницу. Оля Полынина. Как и Адель, бывшая студентка, любившая вышивать и читать стихи.

Она попала в него, Ада видела это. Хоть и не всей очередью, а лишь ее краем, но ему хватило. «Лаптежник» рано вышел из пике и приготовленная для зенитчиц бомба, не долетев, угодила в мостовую.

Прикатили несколько городских трамваев. На рифленых листах вповалку были уложены стонущие раненые. В хвосте каравана двигалась грузовая платформа с мертвыми…

«Да, Джо, не успел ты на свое последнее дело сходить, - почему-то подумалось Гурову. – Но, наверно, это и к лучшему. Мишка целее будет, не придется парнишке рисковать».

Патрульные увидели двух мужчин, стоящих рядом со входом в подвальный пивбар, работающий до полуночи, и разговаривающих на повышенных тонах. Один явно напирал на другого, яростно размахивая руками и обвиняя его в чем-то, другой не менее громко отпирался, срываясь периодически на визг.

Удары были четкими и уверенными. Это не удивляло – как-никак за неизвестным числилось уже тринадцать убийств с грабежами. Плюс отпечатки пальцев. Но они ничего не давали, так как в поле зрения правоохранительных органов Неуловимый Джо ни разу не попадал.

Преступник не всегда действовал ножом. Двоих он умудрился задушить, одному раскроил череп стареньким чугунным утюгом, еще одного утопил в наполненной ванне. Орудия убийства всегда оставлял на месте, из чего следовало, что ими становились подручные предметы.

Станислав аккуратно подошел, стараясь не вляпаться, натянул резиновые перчатки и осторожно приподнял голову убитого. Приятное мужское лицо. Таких женщины любят. В широко раскрытых серых глазах застыл ужас, смешанный с удивлением.

Удар в грудь лишил его речи. Потом еще один. Картинка перед глазами зашаталась. Евгений видел гостя с окровавленным ножом в руке, слышал затихающую музыку. Потом перед глазами все перевернулось, и наступила темнота.

Разбудил ее кошмар, ворвавшийся в квартиру. Открылась дверь, в комнату ввалились мерзкие морды, включился свет. Агата видела перед собой совершенно других людей. Видела наяву. Она с ужасом осознала, что не спит.

Агата уже сто раз пожалела, что связалась с бандитом. И даже проклинала себя за то, что влюбилась в Севастьяна. Но разлюбить его она уже не могла, а бросить тем более.

Одной рукой мордоворот закрывал Агате рот, а другой расстегивал пояс на своих джинсах. Но так и не распоясался. В дом кто-то вошел, что-то звонко стукнуло, стоявший посреди комнаты бандит вскрикнул и стал падать. Насильник вскочил, отталкиваясь от Агаты, но Севастьян выстрелил и в него.

Урри поставил блок и тут же ударил в ответ. И снова ногой, в челюсть. «Бык» вырубился мгновенно. Столь уверенная расправа над вожаком, еще больше деморализовала его бычков.

Ствол сам по себе выглядел как боевой, а появление глушителя усилило эффект, хорошо, Лысак на растерялся, подскочил к хитровану и отбил у него ствол. Тогда обман и вскрылся, ствол оказался пневматическим, а глушитель фальшивкой.

С бойцами проблем не возникло, целая мобильная группа под рукой – крутые парни в черной униформе и с лицензионным оружием. И это плюс к трем телохранителем, всего чертова дюжина если не головорезов, то близко к тому.

— И куда вы направлялись, леди Дионисия, в такое неспокойное время? — Когда бегут от реальности, маршрут не выбирают, — она уныло опустила взгляд на стол, теребя платье.

— Вы против любви, Ваша Светлость? Стефано даже изогнул бровь, явно удивленный ее вопросом. — Воинам не положено любить, это унизительное проявление слабости. Любовь свойственна лишь женщинам. — Значит, мне повезло родиться женщиной, хотя я не думаю, что полюблю вас.

— Мне просто сложно поверить в то, что вы — герцог Висконти, — слегка улыбнулась она, быстро окинула его взглядом и вновь стала скромной девушкой, которая смотрит в пол. — Почему? — У вас нет горба, не пахнет из рта и зубы ровные.

— Леди Девон, вы уяснили, что я не люблю, когда люди не подчиняются моим приказам? — Да, милорд. — Ваша Светлость. — Да, Ваша Светлость. — Диана, вы издеваетесь надо мной? — Стефано сложил руки на груди, пристально взглянув на нее. Он назвал ее... по имени... девушка даже не смогла сразу ответить.

— Спокойной ночи, Ваша Светлость, — отчеканила она. — Спокойной ночи, — улыбнулся он и вышел. — Если станет холодно, вы знаете, где тепло. — Я стерла себе память.

— У меня тепло и уютно, у вас холодно и одиноко, но у меня есть большая постель, которая бы согрела нас двоих. — Люблю холод. — Потому что вы холодная.

Я утверждаю: если обнаружится, что любящий человек совершает что-либо постыдное, или терпит это от кого-либо, и при этом, по отсутствию мужества, не обороняется, он не станет горевать, если замечен будет в этом отцом, либо приятелем, либо кем-либо другим, в такой степени, как если он замечен будет предметом своей любви.

Бояться смерти <...> — это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она для человека величайшее из благ, между тем ее боятся, словно знают наверное, что она — величайшее из зол.

Пока в городах не будут или философы царствовать, или нынешние цари и властители — искренно и удовлетворительно философствовать, пока государственная сила и философия не совпадут в одно <...>; дотоле ни города, ни даже, думаю, человеческий род не жди конца злу…

Не было и дня, чтобы меня не сравнивали с ней. В чем же мы с ней так различаемся… Что в ней такого, что делает ее особенной?!

Друзья есть у всех, но для меня это было чем-то недозволительным. И никто не воспринимал меня как равную. Но теперь и у меня появился друг.

Я… девушка, которую растили для того, чтобы стать супругой императора, его законной императрицей. Меня воспитывали, чтобы быть ему равной, чтобы вместе с ним я могла править и принимать решения. Именно поэтому у меня, как ни у кого другого, есть чувство гордости.

Ты был прав, когда сказал, что я до боли холодна.

Пусть он всегда ранит мои чувства, холоден со мной и часто игнорирует, я все равно отчаянно жажду его любви.

Единственный совершенный мной грех – любовь к тебе.

Гуров, который стоял чуть позади Пятакова, уловил, как глаза Терентьева чуть округлились от удивления, а губы, до этого плотно сжатые, чуть приоткрылись. Он явно не ожидал, что речь пойдет об убийстве тринадцатилетней давности.

Вдруг в голове у Льва Ивановича что-то щелкнуло, и он вспомнил, где и от кого слышал фамилию Дробышева. О ней упоминал писатель Калистратов, когда рассказывал о ссоре Кирьяновых, которую их соседи нечаянно подслушали в вечер перед убийством.

Увидев Гурова, Ольга шагнула к нему и прошептала севшим от пережитого голосом: – Лев Иванович, я… Я ничего не делала… И она снова расплакалась.

– При первом осмотре места происшествия и опросе свидетельницы было установлено, что Кирьянов Евгений Петрович был убит неизвестными в своей спальне в тот момент, когда его супруга находилась в ванной. Выстрела, по ее словам, она не слышала.

Сердце у Гурова вдруг застучало гулко и тревожно, словно напоминая, что оно у него есть, и что его предчувствия, от которых он так опрометчиво отмахнулся, начинают сбываться.