Ее голос приобретал форму золотисто-янтарных кубиков, похожих на замороженный мед, – тот же жизнерадостный оранжевый цвет, что и у остальных моих кровных родственников, только более мягкого и глубокого оттенка.

Мой взгляд скользнул по строчкам и остановился на одном из них, подчеркнутом гелевой ручкой дважды: У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них . Отмщение. Погибель. Уготованное… Волоски на шее встали дыбом.

Я вынимаю наружу листок бумаги. Чисто-белый, как и сам конверт. Надпись от руки, той же самой синей шариковой ручкой. Четыре коротких слова. НЕ ОСТАВЛЯЙ ЕГО ОДНОГО

Я готова отрезать себе руку, разодрать в клочья лицо, если б это могло искупить то, что я натворила. А иногда мне кажется, что все бесполезно, что никакая жертва не поможет мне заслужить прощение Кэтрин.

Я представляю, как она стоит над телом мертвого ребенка и понимаю, что, благодаря статье в «Дейли миррор», весь мир скоро последует моему примеру.

«Стреляй в него. Стреляй, твою мать!» «Сам стреляй!» Надежда исчезает из взгляда парня. Ни у кого не поднимается рука убить испуганного ребенка. Одна пуля. Короткий удар штыка снизу вверх. Парень падает в грязь. Моя пуля. Мой штык. Иногда ты становишься последней инстанцией.

Беги, Питер. Забудь все, что тебе говорили. Чудовища существуют, и одно из них пришло за тобой.

Я спрашивала себя, способна ли убить. Смогу ли я, глядя в глаза живого существа, совершить одно непоправимое действие, обрывающее жизнь. Спрашивала – и, похоже, получила ответ. Мне не трудно убить. Более того, у меня неплохо получается.

Мое сердце колотится все сильнее. Ярость, вот что на самом деле неуправляемо. Адреналин начинает зашкаливать, и ты вспыхиваешь, как сухая ветка. Я чувствую, как моя ярость возрастает с каждой секундой.

Вести двойную жизнь очень сложно, тем более когда ты известная личность. Все думают, что я обычный бизнесмен, который в свободное время пишет романы. И мне, черт возьми, это льстит. А все потому, что люди слепы. Под их носами я ворочаю колоссальные суммы. В каждом городе находятся те, кто продает мне душу, чтобы стать богатым. И таких с каждым годом становится все больше и больше.

Любовь делает людей слабыми, особенно мужчин. Когда рядом нет человека, из-за которого можешь дать слабину, жить проще.

Надеюсь, у нее хватит ума прийти вовремя, иначе ее репутация может пострадать. Она совершила уже одну оплошность, наивно подумав, что я испытываю к ней какие-то чувства. Чушь собачья! Отправляя обнаженные фотографии тому, кто имеет дело с криминалом, будь готова к шантажу.

Продолжая молчать, я просто мечтаю выйти из ЕГО машины и смыть с себя запах ЕГО сигарет. И, по возможности, никогда больше ЕГО не видеть. Однако, увы, последнее желание невыполнимо.

Женщину очень легко подчинить себе. Стоит лишь понять, чего она хочет, вот и весь секрет. Желает ли она быть подчиненной или сама доминировать. В каждом из нас сохранился животный инстинкт, и как бы его ни заглушали СМИ, психологи и прочие активисты, он всегда останется с нами, хотим мы этого или нет.

Высокомерие – замена достоинству, единственное, что остаётся у жертв.

Отец хотел, чтобы я стал врачом. "Нет важнее профессии, - говорил он, - даже в войну ты будешь тем, на кого учился. Когда у других отнимут всё и дадут в руки винтовку,у тебя никто не отнимет скальпель, это единственное оружие, спасающее людей".

Не знаю, как по мне, так чужие родители всегда кажутся лучше своих.

Чарли любил высокие напольные зеркала, в них был весь он, весь целиком, с головы до пят, а не по частям, по частям можно выносить трупы, а в зеркале нужно видеть себя во весь рост.

Тогда Морис понял, сколько длится секунда- она бесконечна, нет времени, когда тебя нет в нём...

Нет никаких сроков для траура, как и для любых других чувств.

Он – не плохой. По этой причине она не может решиться на развод. Вот если бы он был злой… Тогда Саэ, вероятно, посчитала бы себя свободной от клятвы верности, которую принесла, выходя замуж.

Мигель полез было в карман за пачкой сигарет, но остановился. – Хочешь жвачку? – Давай. – Я же говорил, что душа у тебя еще не сгнила. Харми беззаботно рассмеялся.

Бедность, испытания, страдания… И, кроме семьи, надеяться больше было не на кого.

Тамон был совсем другой. Доверял человеку, который вел его на поводке, но сохранял чувство собственного достоинства, не считая себя полностью подчиненным хозяину. Они были как партнеры, хорошо понимавшие друг друга.

Болезнь матери постепенно прогрессировала. Ему это было известно. Но она впервые не узнала собственного сына.

Он погладил пса по спине. Легонько, чтобы не разбудить. Ощутил живое тепло. И на душе стало спокойно.

Нет. Невозможно. Невыносимо и дальше быть в этой пьесе статистом, невыносимо вернуться сейчас домой, где твоя жизнь валяется на полу, как изношенная рубаха, которую ты скинул. Вернуться, и что? Подобрать ее, как она есть, и снова напялить, вонючую, отвратительно пропахшую тобой?

Когда черные забрали себе страну, она думала, ее хватит удар, люди запасали еду и покупали огнестрел, казалось, все, конец. Ан нет, ничего особенного не случилось, все продолжали жить, как жили, и даже милее как-то стало, потому что прощение и никаких больше бойкотов.

Мы вскарабкиваемся из природы в культуру, но за свою высокую жердочку надо сражаться, иначе природа стаскивает тебя вниз.

Па сказал… Что я сказал? Ты сказал, что отдашь ей дом. Дал обещание. Ее отец ошеломлен такой новостью. Когда я это сказал?

...питаться-то людям надо, жизнь продолжается. После вашего ухода тоже вскоре начнутся возлияния и зазвучат сальные шуточки.

Астрид — боязливая душа. Среди прочего она боится темноты, бедности, гроз, потолстения, землетрясений, приливных волн, крокодилов, чернокожих, будущего, разрушения общественных устоев. Того, что ее не полюбят. Того, что ее никогда не любили.

Вспыльчивый нрав при остром уме — опасное сочетание.

Но никакая роскошная машина не скрасит путешествия туда, куда ехать не хочешь.

Стоит собраться с духом, чтобы что-то сделать, и все начинает получаться очень быстро.

– Почему с тобой так легко разговаривать? – Просто мы такие, какие есть. – Мы были настоящими. – Тогда? – Тогда. И сейчас.

Ева испугалась того, какой она была с ним: неуправляемой, безответственной. Превращалась в один большой, яростный всплеск. Ей пришлось напрячь все силы, чтобы похоронить того беспокойного подростка. А теперь он явился, вытаскивая на свет прошлое.

– Знаешь, почему у меня такой свежий цвет лица? Потому что ни один мужчина меня не напрягает.

Жить, и точка. Ева готова была поспорить, что эти женщины способны сделать большинство из перечисленного без мучительной агонии, поражающей их, как наказание, которое насылает разгневанный бог. Каково это, жить без боли? Какая роскошь!

Так было нужно. Шейн не мог притворяться, что принимает новую жизнь, убегая от старой. Она была огнем, который он разжег много лет назад, и слишком долго он позволял ему тлеть. Пришло время потушить пламя.

Ева считала себя чертовски хорошей матерью и неплохой писательницей, однако истинным ее талантом была способность отбросить в сторону все странное и непонятное и жить дальше. На этот раз она сделала это слишком хорошо и упустила очевидное.

– Если ты что-то видел, пожалуйста, расскажи нам. Пусть даже это не имеет никакого отношения к нашему детективному расследованию. Энокидзу некоторое время молчал. Затем он неожиданно произнес: – Что ж, Сэки, если тебе так нужно это знать, то я видел лягушку. – Что? – Лягушачье лицо… у человеческого младенца. В то мгновение, когда Энокидзу произнес это, Рёко пошатнулась.

Девочка улыбалась. Ее белые пальцы протянулись ко мне и забрали письмо из моей руки. – Оно от тебя? Ни слова не говоря, я вновь опустил глаза. Белая блузка. Темная юбка. Видневшиеся из-под нее белые ноги. Струйка яркой красной крови стекала по одной из ее белых голеней. Как во сне, я посмотрел на ее лицо. Она смеялась – странный чарующий звук. Мм хмм хм.

У меня вновь возникло ощущение, что я уже бывал здесь раньше. Тогда я тоже ждал в этой гостиной. Но когда это было? Я не мог придумать ни одной возможной причины, по которой мне понадобилось бы приходить в эту клинику.