– Ну, местные все об этом знают… – тихо сказал владелец магазина игрушек у Темного холма Кураями и сухо засмеялся странным дребезжащим смехом. – Нам с самого детства твердили, что земля за каменной стеной на холме – страшное место. Особенно этот лавр, это проклятое дерево! Я много раз в детстве слышал, что лучше обходить его стороной.

– А-а-а! – раздался вдруг громкий крик, и мальчики наконец поняли, что бритоголовая фигурка принадлежала девочке. Ее тельце дергалось в темноте, обе руки были высоко подняты. Что-то произошло, и теперь нижняя часть ее тела была как будто вдавлена в ствол. – Помоги-и-и! – кричала девочка, пока ее тело медленно погружалось в дерево.

– Хочу осмотреть камфорный лавр. С этим деревом что-то не так. – Да, точно. Это дерево жуть какое страшное! – Страшное дерево? – Да, Юдзуру как-то говорил, что в нем живут злые духи, убивающие людей. – Убивающие людей? Это как? – Митараи остановился и закусил губу. – Ой, не знаю! Юдзуру говорил, у него и спрашивай. Но все местные об этом знают!

Мужчина в одиночестве рисует на стене при тусклом свете масляной лампы. Необычная картина. В центре композиции – большое дерево; его толстый ствол похож на человеческое тело – он подобен длинному вытянутому туловищу. Посередине ствол расколот надвое, из разлома вывалились человеческие скелеты. Все кости на месте – один, два, три – всего четыре скелета…

Еще раз взглянув на крышу, мужчина обнаружил, что таинственный человек в зеленом так и остался сидеть на крыше в прежней позе, словно с уходом бури время для него остановилось. Однако теперь можно было разглядеть бледный цвет его лица и лишенный выразительности взгляд.

Ради этих людей, пришедших в Рим с Востока, он не мог пренебречь пасхальной литургией, которую ждали христиане всего мира. Нельзя ради одного агнца оставлять целое стадо.

В представлении Самурая, «господином» мог называться только князь, однако Его Светлость не был таким жалким и бессильным. Христианство воспринималось Самураем как странное иноверие. Странное уже хотя бы потому, что требовало поклонения такому худому, жалкому человеку.

— Но взгляните на их политическое устройство. Никогда не скажешь, что эта страна языческая, невежественная, — возразил я. — Этим-то она и опасна, — заявил помощник капитана. — Когда-нибудь она попытается завладеть всем Великим океаном. Если мы хотим обратить Японию в христианство, проще покорить ее не словами, а оружием. — Оружием? — невольно вскрикнул я. — Вы недооцениваете эту страну. Это не Нов

— Видите ли, — ответил я с насмешкой, — в Новой Испании доверяют только христианам. Считается, что в торговых делах можно верить лишь истинно верующим. Ответом мне стало изображение улыбки на лицах. Японцы часто так делают, когда что-то приводит их в замешательство.

Он понимал, что японцы сохранят жизнь любому, кто может быть им полезен. И не важно, нравится им человек или они его ненавидят. Он знает языки, и его знания все еще необходимы правителям этой страны, ослепленным жаждой наживы, которую приносит им торговля. Именно по этой причине найфу и сёгун, ненавидя христиан, разрешали жить в этом городе проповедникам.

— И вас не смущает, что японские купцы готовы обратиться в вашу веру только ради торговли? — спросил Мацуки с вызовом. — Не смущает, — покачал я головой. — На гору ведет не одна тропинка. Есть дороги с востока и запада, севера и юга. По какой ни пойдешь — все ведут к вершине. То же самое можно сказать о дорогах к Господу.

Твоя безопасность — главное для меня. Ты можешь не одобрять моих методов, но знай: все, что я делаю, я делаю для твоей защиты.

— Я поднаторела в искусстве таить обиды. — Ты также поднаторела в искусстве прощать мужчин, которые не заслуживают твоего прощения.

— Я твой монстр. Тот, который будет противостоять всем остальным, чтобы защитить тебя.

Ты управляешь многим, Лоркан Рибио, но ты определенно не способен управлять ритмом моего сердца.

Моя душа желает свободы, и никто, кроме короля воронов, не способен мне ее предоставить.

Тюрьма в небе все еще тюрьма. И никакие звезды не придадут ей лоска.

– Приведи мою дочь сюда, и я скажу ей это лично. Ярдли долго молча смотрела на него, недоумевая, как она могла любить вот такое? – Эдди, уясни вот что: я скорее умру, чем позволю ей встретиться с тобой. – Возможно, ты все равно умрешь, – усмехнулся он.

Какое-то мгновение Ярдли молча смотрела на дочь. – Да, мы его обязательно найдем. – Если он действительно подражает Эдди, для него высшей наградой, возможно, будет расправиться с нами, – спокойным тоном произнесла Тэра, уставившись себе под ноги. – Убить семью Эдди Кэла.

– Тут существует один-единственный путь. Эдди Кэла должны казнить. Он предпочтет умереть, но не выдать информацию задаром, поэтому вы можете отмахнуться от него, посчитав, что он говорит неправду, или… – Или? – Или дать ему то, что он хочет. – А что он хочет? – Вас.

Ярдли остановилась перед дверью в спальню. Двустворчатая дверь с бронзовой фурнитурой. Она мысленно представила себе, как Айзек утром распахнул обе створки… и увидел то, что увидел. Взявшись за обе ручки, она толкнула двери, как это сделал бы ребенок. Казалось, комната встретила ее безмолвным криком.

Ее бывшая начальница, вышедшая в пятьдесят лет на пенсию и открывшая ресторан, как-то посоветовала ей: «Покажешь свои чувства – и ты просто эмоциональная женщина, которой нельзя доверять. Будешь держать их в себе – и ты холодная сука, которой нельзя доверять. Выбирай, что тебе больше нравится».

Эдди Кэл. По профессии он был художником и скульптором. Из тех, кто всегда ходит в джинсах и футболке, заляпанных разными красками. Ярдли очень любила это в нем – полное безразличие к мнению окружающих. Она находила это неотразимым. Лишь потом, когда всплыли совершенные им убийства, Джессика поняла, что у него это получалось бессознательно.

В этом случае к 1960 году подрастут миллионы молодых россиян, которым надоест диктатура и демонстрация верности ей, которые будут стремиться к большей свободе и станут более дружелюбно относиться к Западу.

Еще меньше радости я испытываю от того, что левые ассоциируют себя с планами раздела Германии, миллионы немцев сгоняются в бригады для принудительного труда и принимаются решения о репарациях, по сравнению с которыми версальские репарации выглядят платой за проезд в общественном транспорте.

Я неоднократно становился свидетелем того, как <слово «фашизм»> применяют в отношении фермеров, владельцев магазинов, социальных кредитов, телесных наказаний, охоты на лис, корриды, Комитета 1922 года, Комитета 1941 года, Киплинга, Ганди, Чан Кайши, гомосексуальности, радиопостановок Пристли, молодежных общежитий, астрологии, женщин, собак и вообще всех подряд.

Когда бродишь по улицам разрушенных германских городов, тебя охватывают мучительные сомнения в том, что цивилизация еще жива. Ведь нужно помнить, что не только Германия подверглась бомбардировкам. Такой же масштаб разрушений можно встретить на всем пространстве от Брюсселя до Сталинграда.

Все разговоры, которые немцы ранее вели о необходимости жизненного пространства (Lebensraum, как они это называют) и о праве Германии, предоставленном ей свыше, править миром, похоже, на время забыты. По утверждению Геббельса, война для Германии носит чисто оборонительный характер.

Пожалуй, любой из нас в 1940 году был бы на седьмом небе при мысли о том, что увидит, как офицеров СС унижают на наших глазах. Но когда это становится возможным, зрелище получается жалким и отвратительным.

— И про всех хватает, и Господь подает!.. Даже смотреть приятно: идут и идут все с хлебцем; одни обертывают ломти в чистую холстинку, другие тут же, на камушках, вкушают Мы складываем благо- словение в особую корзинку с крышечкой, Горкин ку- пил нарочно: в пути будем вкушать кусочками, а по- ловинку домой снесем — гостинчик от Преподобного добрым людям. Опускаем посильную лепту в кружку, на которо

На большом подносе — на нем я могу улечься — темнеют куличи, белеют пасхи. Розы на куличах и красные яйца кажутся черными. Входят на носках двое, высокие молодцы в поддевках, и бережно вы- носят обвязанный скатертью поднос. Им говорят тре- вожно: «Ради Бога, не опрокиньте как!» Они отвечают успокоительно: «Упаси Бог, поберегемся». Понесли святить в церковь.

— Жениться не намерены? — Нет. — Отчего? — У меня слабый характер. — Это видно! Это сразу видно! Но что же вы за- стенчивы, — вы боитесь женщин… да? — Некоторых боюсь. — И хорошо делаете! Женщины суетны и… есть очень злые, но ведь не все женщины злы и не все об- манывают. — Я сам боюсь быть обманщиком.

Народ сбирался на улице. Длинная плетеница парней и девушек, впереди которых шла Дарья, выходила за околицу «выкликать весну». Звонкая песня огласила окрестность: — Весна, весна, красная! Приди, весна, с радостью! Весна красна, на чем приехала? На сошечке, на бороночке!.. И никогда еще ни одна песня не отзывалась так ра- достно в кроткой душе Андрея!

Все выне- сет человек века: вынесет названье плута, подлеца; ка- кое хочешь дай ему названье, он снесет его — и только не снесет названье дурака. Над всем он позволит по- смеяться — и только не позволит посмеяться над умом своим. Ум его для него — святыня. Из-за малейшей насмешки над умом своим он готов сию же минуту по- ставить своего брата на благородное расстоянье и по- садить, не дрогнувши, ем

Вот какого рода объятье всему человечеству дает человек нынешнего века, и часто именно тот самый, который думает о себе, что он истинный человеколю- бец и совершенный христианин! Христианин! Выгна- ли на улицу Христа, в лазареты и больницы, наместо того, чтобы призвать Его к себе в домы, под родную крышу свою, и думают, что они христиане!

Толчок ногой, прыжок вперед и Шелестов, преодолев расстояние в три метра, резким ударом рукояткой финки в голову, свалил японского офицера. Солдаты успели отреагировать, но оказать сопротивление русские им не дали.

Подняв двумя руками пистолет, Коган прицелился и дважды нажал на спусковой крючок. Парамонов и Копаев налегли на весла, подгоняя шлюпку к катеру. Но тяжелая вместительная шлюпка слишком инертна, для того чтобы сразу сдвинуть ее с места и подогнать к борту.

Американские пилоты не заслуживали такой ужасной смерти. Скорее всего, они были мертвы, они, скорее всего, погибли во время крушения самолета. А сейчас носовая часть самолета медленно погружалась в темную пучину океана.

Удар был страшным. Шелестову показалось, что сейчас самолет разлетится на куски, что его внутренности превратятся от такого удара в кашу. Привязные ремни резко впились в тело. Максим услышал плеск воды, потом брызги полетели ему в лицо, а ноги сразу по колено оказались в воде.

Еще один взрыв. Даже через закрытые веки Парамонову показалось, что он увидел огненную вспышку. А потом соленая вода хлынула ему в горло. Отплевываясь и кашляя, он стал грести руками, пытаясь выплыть из пучины.

Парамонов не успел договорить. Яркая вспышка на носу на миг ослепила его и рулевого. Палубный настил вспучился горбом. Несмотря на шторм, Парамонов слышал, как топают ноги моряков, как на палубе уже расчехляют 45-мм пушки и крупнокалиберные ДШК.

Женщины ахнули, а фигура в женской одежде вдруг кинулась к одному из автоматчиков и повалила его на землю. Блеснуло лезвие ножа, клинок мгновенно перерезал горло фашиста. Из кустов вылетел второй разведчик, без единого звука он вогнал нож в горло другого немецкого солдата.

Пашка кинулся к краю, а потом тут же рванул подальше от обрыва, чтобы натянулась веревка, что соединяла их. Крюк и его тело удержали Шубина от падения в пропасть. Разведчик резко остановился и повис в воздухе, веревка на поясе впилась в тело, так что кожа чуть не лопалась от давления.

– Все хорошо, хорошо, – он заснул себе дуло в рот и спустил курок. От выстрела затылок разлетелся, ошметки и кровавые сгустки растеклись по стене штаба. С ругательствами майор подлетел к самоубийце и, с размаху пнув его в грудь, вырвал пистолет из обмякших рук.

Договорить он не успел: резким движением заключенный вырвал пистолет из его пальцев, как только майор отвернулся в сторону капитана Шубина. – Стой, сука! Табельное отдай! – успел он выкрикнуть.

Парень вдруг побледнел, он резко нагнулся и схватил палку, лежащую на земле. Сук взлетел вверх и с размаху опустился на ладони женщины, от удара кожа лопнула, кровь брызнула красными каплями на форму разведчика. Пленница закричала и отклонилась назад.

Растерянный разведчик оглянулся на гарнизонного командира, потом на листок приказа перед ним на столе. Такого поворота событий он не ожидал, что угодно – отправка на передовую, перевод в другой род войск, даже комиссование по состоянию здоровья, но – организация школы разведчиков?

Рабочий сначала не почувствовал боли, только странную слабость в ногах. А двое незнакомцев, пригнувшись, метнулись за ящики с оборудованием. Держа руку на животе, он ощутил, что ладонь становится мокрой. Он медленно стал сползать по ящику на землю. И не было сил позвать на помощь…

У самого Когана был только пистолет с запасной обоймой в кармашке кобуры и еще двумя обоймами, которые он по привычке держал в планшете, еще год назад пришив изнутри два кармашка для пистолетных обойм. Но с таким арсеналом отбиться от головорезов с автоматами было невозможно.

Буторин успел сорвать с себя портупею и, упав на живот на твердом месте, бросил конец ремня Шелестову. Максим успел поймать конец кожаного ремня, стиснул его пальцами, но рука все время соскальзывала.