Ева спрыгнула с кровати и прислушалась. Тук-тук-тук. Она взглянула на стену и присмотрелась к старомодному радиатору. Тот столько раз перекрашивался, что краска каплями застыла на поверхности. От него в пол уходили две трубы. Тук-тук-тук. Звук разносился по трубам…

Она знала, что сейчас ей никто не поможет. Оставалось полагаться только на себя. К ней вдруг вернулась жажда жизни. Внизу Ева увидела внушительную дубовую дверь, запертую на тяжелый засов. Возле нее стоял тот мужчина. Он больше не улыбался и сурово взирал на Еву. И держал в правой руке молоток.

– Ну, это все же слишком, – ответил доктор Херцбергер. – Преступник не хотел причинять своей жертве серьезные увечья. Он сломал ей два пальца, но при этом не тронул суставы. Это все, что можно сказать.

Ева оглянулась. Его массивная фигура загораживала дверной проем, о бегстве нечего было и думать. От страха у Евы скрутило внутренности. Она зажмурилась. Но картина перед глазами не изменилась. По ее лицу потекли слезы. – Прошу вас, – взмолилась она. – Пожалуйста, не делайте со мной ничего… Мужчина осклабился. Ева сделала шаг назад. У нее не было шансов. Незнакомец снял маску.

Лаура присмотрелась. Мужчина приближался. Понять, что он толкает перед собой, по-прежнему было нельзя. Она так всматривалась в происходящее, что начали слезиться глаза. Наконец мужчина поравнялся с мусорными баками и развернул неопознанный объект. Симон двукратно приблизил изображение. – Садовая тачка, – определила Лаура. – Боже мой… Он подвозит тело на садовой тачке и сгружает у мусорных баков!

Кроме Лауры, очевидно, никто не представлял, как это вообще возможно – добровольно пойти куда-то с незнакомцем. Ни один из них не оказывался в той ситуации, в какой Лаура оказалась ребенком. Им сложно было понять ее. Монстр не бывает монстром каждую минуту времени. У него есть множество лиц, и зло выдает себя, когда жертва уже попала в его сети.

Солнце. Оно заливало всю поляну, и Аня сидела, пропитанная его сиянием насквозь. Она увидела, как светится ее кожа, как мерцают длинные, почти до колена, волосы, словно населенные планктоном или роем светляков, как из ее коленей выходят два луча света — то отражалось солнце в коленных чашечках, будто в кружке с водой.

— Имитация… Все это — имитация, и только. Да? Здесь — имитация каганата. Там — имитация жизни. На работе — имитация витражей. В магазинах — имитация еды. Как ты думаешь, есть ли в мире вообще хоть что-нибудь настоящее?

Дождь — это шум тишины.

- Тик-так, - говорил живой стеклянный пол. Аня смотрела на него, с ужасом понимая, что разбить часы недостаточно. Уничтожить время она не сможет.

... сердце, оказавшееся в покое, всегда возносит небесам хвалу.

Смерть — универсальные весы.

Не перестаю размышлять: неужели люди – единственные существа на Земле, способные страдать из-за внутренней пустоты? Как, ну вот как, имея кости и мышцы, а еще кровь и органы, я могу чувствовать такую зияющую бездну в груди? Словно там бесконечная пещера, где любой крик будет отдаваться эхом.

Подросткам кажется, взрослые прекрасно разбираются во всем, что делают, но на самом деле мы выбираем наши пути наугад, как и вы.

Иногда нужно перестать спорить, чтобы победить.

Родительские обязанности, к сожалению, достаются без инструкций.

Не знаю почему, но печальные композиции заставляют чувствовать себя лучше. И чем надрывней мелодия, тем лучше я себя ощущаю. Есть что-то одурманивающее в душераздирающих нотах, сродни наркотикам, как мне кажется. По-настоящему вредные, но дающие возможность забыться.

— Записывай все, что хочешь запомнить. Ты удивишься, насколько быстро начинают исчезать воспоминания.

— Это невыносимо — спать на одной кровати на таком расстоянии друг от друга, — горячо прошептал мне в шею Николас, и мое непокорное дыхание моментально сбилось.

Мы замерли, разделяя одно дыхание на двоих. Казалось, звуки моего колотящегося сердца отражались от стен. Голова кружилась, а каждая жилка в теле воспламенилась, как от яда. Но этот яд не жалил — согревал.

Я не знала, как назвать внезапно обрушившиеся на меня чувства, ведь раньше не испытывала ничего подобного. Боялась шагнуть в эту неизвестность и оступиться. Боялась впустить в сердце человека и вновь потерять, как теряла всех близких.

— Мир не крутится вокруг тебя, Фрейя. Пойми, наконец, когда стоит бороться, а когда — остановиться.

Наше существование — не что иное, как выживание, и битва эта бесконечна, а самое страшное в ней — борьба с самим собой. Потому что победитель и есть проигравший.

— Я все сделаю сам. Она теперь моя. — Когда последнее слово сорвалось с моих уст, я мысленно поморщился.

Нужно придумать какую-то совершенно отдельную версию. Такую, в которой никак не затрагивается тот факт, что я месяцами бессовестно врал Бет. Все ведь шло хорошо – катилось ровно и гладко, словно по ровнейшему шоссе без единой колдобины. У нас у обоих было все, чего мы хотели. В чем нуждались. А теперь, восстав из могилы, Кэти может все это испортить.

Голову иглой пронзает вопрос: что же он делал, если не работал? Ушел он в свое обычное время; на нем был костюм; он взял свой портфель, как обычно. Когда в понедельник вечером Том вернулся домой, на нем не было пиджака. Теперь я это припоминаю, а еще помню какой-то кисловатый запах, когда обнимала его…

Я очень переживаю за Тома, но никак не могу перестать думать о том, как все это скажется на мне. Мне приходит в голову, что если Тому предъявят обвинение, то я стану самым популярным человеком в Лоуэр-Тью. Жена подозреваемого в убийстве.

Смотрю мимо нее, сосредоточившись на стене позади. Представляю себе Бет, Поппи и самого себя – счастливую семью в нашем идеальном загородном коттедже. У меня все это опять будет. Если я буду сохранять хладнокровие. Если они ничего не найдут на моем планшете. Если они не выяснят, где я на самом деле был во вторник.

Резко останавливаюсь. На дорожке перед моим коттеджем – множество беспорядочно припаркованных автомобилей с распахнутыми дверцами, словно брошенных в спешке. Полицейских автомобилей.

– Том невиновен! Господи, он всего лишь помогает им в расследовании! Его даже не арестовали, не говоря уже о предъявлении обвинений… – Вообще-то, Бет, вам лучше присесть. Я замираю. Пытаюсь сглотнуть, но не могу. – Ч-что? Это еще зачем? – Том задержан. Он находится под стражей.

Гейнор забарабанила кулаками в дверь душевой. – Эй, откройте! Я задыхаюсь! – Ты перепугаешь всю клинику, Гейнор, – вздохнула Кэролайн, пытаясь дотянуться до ее руки. Процедура длилась уже почти полчаса, причем двадцать минут женщины провели в полной темноте; последние десять минут Эми пыталась убедить всех и каждого, что Жасмин все еще в клинике. – Говорю вам, я слышала ее голос! Она где-то здесь!

– Будь осторожна, Джен. Лечебницы больше нет, но ее бывшее здание по-прежнему пропитано злом. Я иногда слышу по ночам странные звуки: крики, непонятную музыку… В темноте по лесу ходят какие-то люди. В этом месте есть что-то неправильное – оно никогда не спит.

Она потянулась к цепочке сливного бачка, когда до ее слуха снова донеслась музыка – та самая, что усыпила ее прошлой ночью. Открыв дверцу кабинки, Эми замерла, пытаясь разобрать мелодию, проникавшую сквозь вентиляционную решетку. Она присела на корточки и приложила ухо к отдушине, прислушиваясь к странным, негармоничным и в то же время приятным аккордам. Музыка звучала откуда-то снизу.

Ее самоощущение изменилось в лечебнице настолько, что уже никто не признал бы в ней девочку, вошедшую много лет назад в дверь под часами. Слава богу, удалось освободиться, сохранив толику рассудка. Оставалось лишь надеяться: войдя в ту же воду, она не потеряет то немногое, что в ней еще осталось.

«23с) Ставя подпись под настоящим договором, я соглашаюсь оставаться в Клинике до того момента, когда заявленные мною цели будут полностью достигнуты. Понимаю, что не вправе покидать здание и его территорию без четко выраженного разрешения доктора Ребекки Кавендиш. Подписывая договор, я вверяю заботу о моем теле доктору Кавендиш до тех пор, пока не добьюсь успеха».

– Это она? – спросил мужчина, отхлебнув виски из тяжелого стакана. Ребекка кивнула, поморщившись от тяжелого торфяного запаха напитка. – Мило, – сказал мужчина, слизнув выкатившуюся из угла рта капельку. – Твой выбор, как всегда, безупречен. Доктор Кавендиш промолчала, пристально разглядывая гостью, которая неуверенно топталась перед входом, словно решая – сбежать или остаться.

Сид — героиня, как и я, и мы побеждаем злодеев бок о бок, рука об руку. Она мой партнер, моя компаньонка, равная мне... другая половина моего сердца. Мы спасем мир вместе.

За все эти годы я никому не отдавала своего сердца. Я говорила себе, что слишком разборчива, слишком независима, мои стандарты слишком высоки... Но это неправда. Правда в том, что у меня не было сердца, которое я могла бы отдать. Мое сердце было с призраком.

— Я не стеклянный. Ты не разобьешь меня.

— Хуже, чем не быть с тобой рядом, только быть рядом и снова разрывать тебя на части.

Высунувшись из окна душным летним утром, я спросила его, не хочет ли он тоже жениться на мне. Оливер ответил: «На ком бы я еще женился, как не на тебе?» Наше будущее было высечено в камне. Жизнь была хороша. А потом он исчез.

В моем разуме оживают краски, приключения и таинственные злодеи, которых нужно победить. Мне больше по душе монстры, которых я создаю сам. Я предпочитаю их, потому что в битве с ними всегда побеждаю.

Задыхаясь от ужаса, она поведала о своих подозрениях, о пропавшем барбитале, о снах с мёртвыми родственниками. Её рассказ плавно перетёк в подробности её встречи с Вероникой Бёрч.

Весь ужас был в том, что миссис Палмер не следила за той бутылкой! На её глазах отравили ликёр, а она этого даже не заметила! И что хуже всего — теперь ей нечего сказать по этому поводу ни подругам, ни этому иностранцу…

— Сын, убивающий мать, очень в духе времени, — констатировала Жоржетта и кинула полный презрения взгляд на Антуана. — Разумеется, речь не о нежных растениях.

Гуляя, он добрёл до фуникулёра. Ему показалось, что в кабинке из-за сидений выглядывали ноги. Он вошёл в кабинку и обнаружил бездыханную женщину, лежавшую на полу…

Взгляд выпученных глаз мисс Нортон завис на оконных занавесках. В нём проступали тяжёлые муки мыслительного процесса. Вероника поняла, что вопросы о мужьях — самые сложные для патологических старых дев.

Она ласточкой ринулась вниз, поскользнулась и пересчитала боком около дюжины ступеней. Всё же спустившись, ничего себе не переломав, мисс Нортон села рядом с сестрой и положила руку ей под голову.

- Я же говорил, что заберу тебя на счет «пять», как в детской считалочке, - сказал Антон Николаевич, в его руке мелькнул электрошокер, и она потеряла сознание.

Он стоял в нескольких метрах от того места, где лежал Эдуард, держал в руках травматический пистолет Эдуарда и не пытался остановить Василису. Он смотрел, как она убивает человека обрезком стальной трубы, и улыбался.