Ева испугалась того, какой она была с ним: неуправляемой, безответственной. Превращалась в один большой, яростный всплеск. Ей пришлось напрячь все силы, чтобы похоронить того беспокойного подростка. А теперь он явился, вытаскивая на свет прошлое.

– Знаешь, почему у меня такой свежий цвет лица? Потому что ни один мужчина меня не напрягает.

Жить, и точка. Ева готова была поспорить, что эти женщины способны сделать большинство из перечисленного без мучительной агонии, поражающей их, как наказание, которое насылает разгневанный бог. Каково это, жить без боли? Какая роскошь!

Так было нужно. Шейн не мог притворяться, что принимает новую жизнь, убегая от старой. Она была огнем, который он разжег много лет назад, и слишком долго он позволял ему тлеть. Пришло время потушить пламя.

Ева считала себя чертовски хорошей матерью и неплохой писательницей, однако истинным ее талантом была способность отбросить в сторону все странное и непонятное и жить дальше. На этот раз она сделала это слишком хорошо и упустила очевидное.

– Затягивать надо сразу же, – продолжал Хоффман у нее за спиной. – Хочешь обезвредить жертву как можно быстрее – сжимай как можно сильнее. Но если хочешь, чтобы она страдала, – сжимай медленнее. Правда, тут есть риск: если жертва – мужчина, нужно сначала позаботиться о том, чтобы он был связан и не смог вырваться. Но для женщин это не нужно…

Этого мужчину она никогда раньше не видела. Огромного роста, с рыжей бородой, густой гривой волос и такими же бакенбардами, он шел широким шагом, подавшись вперед. Теперь мужчина был намного ближе. Эллен опустила бинокль. Не было никаких сомнений, что этот человек направляется к башне. Внезапно она поняла, кто это.

– Я попытался разузнать, как ныне используется карантинная станция. И вот что мне удалось выяснить: оказывается, сейчас это тюрьма. Для нее там идеальное место. – Мне казалось, что я знаю все тюрьмы в округе, – удивленно заметил Нильс. – Стало быть, не все… И сидит там всего один заключенный – Арнольд Хоффман. – Человек, душивший своих жертв фортепианной струной? – Именно.

Нильс уже собирался вернуть ей книгу, но тут его осенило. Тот удивительный шрам на шее у Эдварда Викторссона! Теперь Гуннарссон вдруг вспомнил, где читал о чем-то похожем. В книге Брандера «Красный шарф» были обнаружены несколько убитых женщин, все с глубокой раной вокруг шеи. Авторское описание было таким детальным, что Нильс сразу же вспомнил недавнюю сцену в морге.

– Но если это не повешение и не обычное удушение, что же это тогда? – удивился Нильс. Врач взял край простыни, натянул на лицо умершего и произнес: – Гаррота.

– Вы думаете, покойника могли столкнуть в реку? – Нильс на секунду задумался. – Возможно. Но это трудно доказать. Наиболее вероятно, что мужик выпил лишку и свалился где-то выше по течению. Утонул по пьянке. Это происходит постоянно. Ничего странного. Нурдфельд согласно кивнул. – Вот именно. Ничего странного, Гуннарссон. – Он почесал коротко стриженный затылок. – Вот только он не утонул.

Проходя через кухню, замечаю, что во дворе загорелись прожекторы, и меня пробирает холодная дрожь. Дело в том, что освещение включается только когда срабатывает датчик движения.

Очутившись между двумя взрослыми женщинами, люто ненавидящими друг друга, я многое поняла. Например, что мама – сильный человек, а уверенность Тиш – просто бравада. И еще: я немного похожа и на ту, и на другую. Наверное, поэтому ни мать, ни Тиш не считают меня личностью. Так, отражение в зеркале, не более. Ну и прекрасно.

В этой жизни есть победители и неудачники. Предпочитаю быть на стороне победителей.

Никому не позволю увести Джона. Я научила его, как следует обращаться с восхитительной молодой женой. Создала для нас потрясающую новую жизнь. Кейт не пройдет! Не позволю ей вернуть Джона в прошлое. Ни за что!

Все происходит в полной тишине, и от этого еще страшнее. Мы не кричим друг на друга, нет, просто тихо и медленно кипим. Волей-неволей захочешь сбежать от подобной жизни.

Тот, кто стоит у штурвала, всегда одинок. Моя доля нелегка.

Два пожара. Мойра говорила об этом. Для здания с трехсотлетней историей ничего необычного в этом не было, — строго напомнила она себе. Но чтобы в итоге погибли две женщины? Даже с промежутком во времени в несколько веков было о чем задуматься.

В изножье кровати Теи сидела женщина. Из-под капюшона плаща выбивались черные как смоль кудри. Глаза были темные, точно фиалки. Тея хотела подняться, но что-то давило ей на грудь, и как она ни старалась, не могла и шевельнуться.

Множество женщин из здешних мест считали ведьмами. Вот почему никто без крайней нужды не заходит в Гровели-Вуд после захода солнца.

Этот символ, как Тея прекрасно знала, связывали с колдовством, его якобы использовали во время магических обрядов, для предсказаний будущего или призыва дьявольских сил, хотя столь же часто связывали и со стихией земли.

Перед глазами мелькнуло видение стремительного потока у мельницы и исчезающий в бурлящей пене силуэт в красном плаще.

За спиной отражения промелькнула тень, и Тея резко обернулась: ничего. Она даже не успела разглядеть, что это было. Только ветер стучал ставнями.

Шарк-шарк-шарк. Сначала звук был тихим, и от него было легко отмахнуться. Шарк-шарк-шарк. Царапанье стало громче. Настойчивее. Инстинктивно потянувшись за оружием, Мэйси услышала тихий женский шепот: – Помоги мне. Найди меня.

Он медленно сжимал пальцы. – Чтобы задушить человека, требуется шестьдесят секунд. Все, что я могу сделать, – не торопиться. Один, два, три… – Нет, – всхлипнула она под размеренный счет. – Восемь, девять, десять… Мы почти закончили, милая…

Вязаная маска царапала лицо. Входя в свою особую комнату, он всегда надевал маску. Сначала – в качестве меры предосторожности, потом – осознав, что это усиливает страх жертвы.

– Он готовился убивать. Травмы указывают, что с каждым разом его агрессия усиливалась. – Думаю, вы правы, – согласилась Брук, указав на фотографию Ребекки Кеннеди. – Последнюю жертву он душил, пока она не потеряла сознание. Более того, мисс Кеннеди заявила: когда она отключилась, насильник привел ее в чувство. Сказал, что время умирать еще не пришло. – Он эволюционировал, – заметила Мэйси.

Ее приемная мать однажды сказала, что у Мэйси дурная кровь. Когда она училась в третьем классе, ее одноклассницу украли и убили. Все дети были напуганы – кроме Мэйси, которую очаровали копы, собаки-ищейки и синие мундиры полицейских, наводнивших район. «Никто, кроме нее, не осмеливается подходить к тому переулку, – шепотом сказала мать отцу. – Это ненормально».

В самом начале у него не хватало духу убить. Он ограничивался слежкой. Боялся. Трусил. Но со временем почувствовал, что может справиться со своей слабостью. Прошло совсем немного времени, и просто смотреть стало недостаточно. Он должен был сделать что-то. Доказать самому себе, что способен достигнуть совершенства во всем.

Откуда мужчине знать, сколько шляпок нужно женщине?

Репутация Баллентайна как соблазнителя известна всем; впрочем, он последний, кто пытается скрыть свои намерения. Люси подозревала, что это был расчет: так Тристан подстрекал женщин на перевоспитание животворящей любовью; многие из них попали в ловушку, сплетенную из собственных амбиций.

Женщины были готовы наперегонки бежать, лишь бы заполучить хоть немного любви лорда Баллентайна, – от девушки, впервые представленной в свете, до матроны.

Интрижка соседки ее не касается. В меру дерзкая вдова могла втайне позволять себе вольности, на которые ни одна незамужняя женщина не отважится, а судя по тому, что Люси приходилось слышать сквозь общую стену, леди Хенли время от времени кое-что себе позволяла.

Лео жил в кондоле – типовой пятиэтажке. Названы они не в честь старинного «кондоминиума», а в честь великой мастерицы наводить порядок и довольствоваться «необходимым и достаточным» Мари Кондо, чьи идеи не устарели и через сто лет. Народ окрестил эти лаконичные, но тесноватые дома гондонами.

– Никто не хочет выбрасывать время на случайные связи. Годы-то идут. Лена ждала продолжения. – Всем нужны баллы, – просто сказала я. – А мужчина в тридцать пять… Да и то если доживет. Постоянная связь означает, что мужчина получает статус конкубина и его женщина отчисляет часть своих пенсионных баллов ему на счет. Социальная справедливость в действии. Социально сильные должны помогать слабым.

Поступили сигналы с проспекта Софьи Ковалевской и улицы Галины Улановой. Одна муравьиная колония начала отстраиваться возле детской песочницы, а на Улановой – под деревом в частном саду. На Улановой разобрались быстро: жильцам понравились новые соседи, они были даже рады получить в свой сад муравьев. С песочницей дело затянулось. Я придумала поговорить с детскими садами в округе.

А Лена всё смотрела, смотрела, смотрела. Взгляд следователя, хорошего следователя. Я сдалась: – Нам с Никой выпал мальчик, – сказала я тихо. Мне хотелось, чтобы она подмигнула и отпустила очередную шуточку про то, на что годятся мальчики. Но Лена не улыбнулась...

Уже на подходе к нашей высотке на Арбате я почувствовала дыхание леса. В свое время каждую из семи высоток обнесли дополнительным ступенчатым фасадом, а на ступенях разбили хвойные и смешанные лесопарки. Это очень красиво. Семь курчавых зеленых башен придают московской панораме живописность. Каждая со временем превратилась в законченную экосистему: сперва появились птицы, потом мелкие животные.

Подошел трамвай. Вышла кондуктор в форменном жилете. Откинула ступеньку, выдвинула рамку сканера. Индекс массы тела. Женщины подходили по очереди, становились. Рамка издавала писк. Очередь двигалась. Встала и я. – О, вы сегодня в туфлях, – улыбнулась кондуктор.

Нардо без усилий увернулся от противника, ухватил его за шею и за правую руку и несколькими чисто киношными приемами, используя бросок и количество движения массивного противника, крутанул его, как марионетку, и ударил головой о заднюю дверцу. «Game over», «Игра окончена», как гласила мрачная татуировка, неумело наколотая на шее Джордано, лежавшего без чувств на земле.

Прошло немногим более пяти минут, и колокольчик снова зазвонил. Нардо сразу же открыл дверь и увидел Сабину, всю в слезах: – Мою машину сожгли, Нардо. Там пожарные, и вот-вот приедет полиция. Я не хочу их видеть. Он не ответил, вдруг став холодным и серьезным. А Сабина прибавила, улыбаясь дрожащими губами: – У тебя найдется зубная щетка для новой клиентки?

– Чтобы ликвидировать противоречие, я должен знать все о тебе, о вас двоих, и все, что ты знаешь о нем, или полагаешь, что знаешь. Из-за дел сердечных люди идут на самоубийства, и тебе это прекрасно известно. Я смогу уберечь от этого, если вмешаюсь вовремя. Однако по условиям игры я – хороший, он – плохой, а ты – моя рабыня. Других ролевых вариантов не существует.

Она открыла дверь – и в лицо ей ударил тяжелый запах. Все вокруг было заляпано кровью и чем-то желтоватым. Сабина в смятении прошла по кровавому следу по коридору до самой гостиной. Затаив дыхание, не обнаружив ничего подозрительного, заглянула за диван и увидела другие следы, более красные…

– Мы обнаружили некоторые совпадения в звонках, как бы это сказать… наиболее «динамичных»… – В тех, где речь явно идет о прямой опасности? – Именно. Помните звонок с пьяцца Ре ди Рома? Мы выяснили, что служба «один-один-восемь» приехала через двадцать минут после звонка, потому что бывший муж звонившей Нардо женщины «упал с лестницы» в метро и сломал себе тазовую и бедренную кости.

– Э… Видите ли, доктор, тут есть одна загвоздка, о которой вы должны знать. Мы не нашли гильзы. – Ну, может быть, стреляли не из револьвера… – Нет, стреляли, совершенно точно, из полуавтоматической «Беретты». Разрешение на хранение есть. Сама пуля застряла в ночном столике жены, а вот гильзы нигде нет. Научная бригада уже закончила работать, но гильзу не нашла.

‒ Хьюго сказал, подъемники сегодня закрыты? Мэтт кривится: ‒ Да, боюсь, что так. Не знаю, слышали ли вы новость… Хьюго поднимает глаза. ‒ Какую новость? ‒ Про труп. На курорте нашли труп.

Хорошо бы Реа сейчас тоже легла, чтобы не ставить меня в неловкое положение… Один Господь знает, что она хочет показать. Мне нужно подписать с Кэмероном договор. Нужно, чтобы Саймон инвестировал в мою компанию – правда, он сегодня перепил даже Реа, так что, вероятно, об этом можно не беспокоиться… Мои пальцы натыкаются на упаковку с таблетками, и я вытаскиваю ее наружу. Это не парацетамол.

‒ Я считаю, нам надо подождать до шести, ‒ говорю я. ‒ А если они не вернутся? ‒ Ну тогда, думаю… думаю, придется сообщить спасателям. ‒ Которые ничего не смогут сделать при такой погоде. Повисает пауза. ‒ Если они не вернутся, у них нет шансов. И тут звонит телефон.

‒ Эй! Есть тут кто-нибудь? Никого. Все более-менее здравомыслящие люди попрятались по своим уютным шале и апартаментам. Доезжаю до низа – там тоже безлюдно. Чувствуя, что меня вот-вот стошнит, оглядываюсь на наш офис. Если у Энди результатов нет, придется что-то решать. Вот только, если они действительно попали в беду, что бы мы ни сделали, будет слишком поздно.

‒ Боже, Реа, почему ты всегда думаешь только о себе? ‒ резко отвечает Хьюго, что для него нехарактерно. ‒ Мне наплевать, что у тебя похмелье. Так тебе и надо за вчерашнее. Но встать все равно придется. Кэсс пропала, и надо идти ее искать.