– Обещание, данное умирающему, – тихо проговорила Тиган. – Подростковые годы тяжелы даже с родителями. Я взглянула на нее с любопытством. – Похоже, старшие классы и у вас выдались не сказочными. – Ничего такого, что не исправит год психотерапии.

– Зак сегодня сам не свой, – сообщила я. – Как думаешь, почему? Она испуганно вскинула голову. – Кто? – Зак. Он расстроен. Бабуля смотрела на меня странным, отсутствующим взглядом. – Какой Зак?

– Кто бы мог подумать, что до этого дойдет, – сокрушенно проговорила Ба, качая головой. – В каком смысле? Опираясь ладонями о колени, она медленно встала. – Что нам придется запирать двери, как горожанам.

– Наверное, тяжело было отдавать малыша на усыновление. Несколько секунд она молчала, пытаясь взять себя в руки. По щеке скатилась одинокая слеза, черная от туши. – Нет. Ошибаетесь. Было легко. Слишком легко. Я могла бы сочинить, будто сделала это ради ребенка, чтобы дать ему лучшую жизнь в хорошей семье. Вот только это было бы ложью.

Ее голос приобретал форму золотисто-янтарных кубиков, похожих на замороженный мед, – тот же жизнерадостный оранжевый цвет, что и у остальных моих кровных родственников, только более мягкого и глубокого оттенка.

Мой взгляд скользнул по строчкам и остановился на одном из них, подчеркнутом гелевой ручкой дважды: У Меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них . Отмщение. Погибель. Уготованное… Волоски на шее встали дыбом.

Я вынимаю наружу листок бумаги. Чисто-белый, как и сам конверт. Надпись от руки, той же самой синей шариковой ручкой. Четыре коротких слова. НЕ ОСТАВЛЯЙ ЕГО ОДНОГО

Я готова отрезать себе руку, разодрать в клочья лицо, если б это могло искупить то, что я натворила. А иногда мне кажется, что все бесполезно, что никакая жертва не поможет мне заслужить прощение Кэтрин.

Я представляю, как она стоит над телом мертвого ребенка и понимаю, что, благодаря статье в «Дейли миррор», весь мир скоро последует моему примеру.

«Стреляй в него. Стреляй, твою мать!» «Сам стреляй!» Надежда исчезает из взгляда парня. Ни у кого не поднимается рука убить испуганного ребенка. Одна пуля. Короткий удар штыка снизу вверх. Парень падает в грязь. Моя пуля. Мой штык. Иногда ты становишься последней инстанцией.

Беги, Питер. Забудь все, что тебе говорили. Чудовища существуют, и одно из них пришло за тобой.

Я спрашивала себя, способна ли убить. Смогу ли я, глядя в глаза живого существа, совершить одно непоправимое действие, обрывающее жизнь. Спрашивала – и, похоже, получила ответ. Мне не трудно убить. Более того, у меня неплохо получается.

Высокомерие – замена достоинству, единственное, что остаётся у жертв.

Отец хотел, чтобы я стал врачом. "Нет важнее профессии, - говорил он, - даже в войну ты будешь тем, на кого учился. Когда у других отнимут всё и дадут в руки винтовку,у тебя никто не отнимет скальпель, это единственное оружие, спасающее людей".

Не знаю, как по мне, так чужие родители всегда кажутся лучше своих.

Чарли любил высокие напольные зеркала, в них был весь он, весь целиком, с головы до пят, а не по частям, по частям можно выносить трупы, а в зеркале нужно видеть себя во весь рост.

Тогда Морис понял, сколько длится секунда- она бесконечна, нет времени, когда тебя нет в нём...

Нет никаких сроков для траура, как и для любых других чувств.

Он – не плохой. По этой причине она не может решиться на развод. Вот если бы он был злой… Тогда Саэ, вероятно, посчитала бы себя свободной от клятвы верности, которую принесла, выходя замуж.

Мигель полез было в карман за пачкой сигарет, но остановился. – Хочешь жвачку? – Давай. – Я же говорил, что душа у тебя еще не сгнила. Харми беззаботно рассмеялся.

Бедность, испытания, страдания… И, кроме семьи, надеяться больше было не на кого.

Тамон был совсем другой. Доверял человеку, который вел его на поводке, но сохранял чувство собственного достоинства, не считая себя полностью подчиненным хозяину. Они были как партнеры, хорошо понимавшие друг друга.

Болезнь матери постепенно прогрессировала. Ему это было известно. Но она впервые не узнала собственного сына.

Он погладил пса по спине. Легонько, чтобы не разбудить. Ощутил живое тепло. И на душе стало спокойно.

Нет. Невозможно. Невыносимо и дальше быть в этой пьесе статистом, невыносимо вернуться сейчас домой, где твоя жизнь валяется на полу, как изношенная рубаха, которую ты скинул. Вернуться, и что? Подобрать ее, как она есть, и снова напялить, вонючую, отвратительно пропахшую тобой?

Когда черные забрали себе страну, она думала, ее хватит удар, люди запасали еду и покупали огнестрел, казалось, все, конец. Ан нет, ничего особенного не случилось, все продолжали жить, как жили, и даже милее как-то стало, потому что прощение и никаких больше бойкотов.

Мы вскарабкиваемся из природы в культуру, но за свою высокую жердочку надо сражаться, иначе природа стаскивает тебя вниз.

Па сказал… Что я сказал? Ты сказал, что отдашь ей дом. Дал обещание. Ее отец ошеломлен такой новостью. Когда я это сказал?

...питаться-то людям надо, жизнь продолжается. После вашего ухода тоже вскоре начнутся возлияния и зазвучат сальные шуточки.

Астрид — боязливая душа. Среди прочего она боится темноты, бедности, гроз, потолстения, землетрясений, приливных волн, крокодилов, чернокожих, будущего, разрушения общественных устоев. Того, что ее не полюбят. Того, что ее никогда не любили.

– Почему с тобой так легко разговаривать? – Просто мы такие, какие есть. – Мы были настоящими. – Тогда? – Тогда. И сейчас.

Ева испугалась того, какой она была с ним: неуправляемой, безответственной. Превращалась в один большой, яростный всплеск. Ей пришлось напрячь все силы, чтобы похоронить того беспокойного подростка. А теперь он явился, вытаскивая на свет прошлое.

– Знаешь, почему у меня такой свежий цвет лица? Потому что ни один мужчина меня не напрягает.

Жить, и точка. Ева готова была поспорить, что эти женщины способны сделать большинство из перечисленного без мучительной агонии, поражающей их, как наказание, которое насылает разгневанный бог. Каково это, жить без боли? Какая роскошь!

Так было нужно. Шейн не мог притворяться, что принимает новую жизнь, убегая от старой. Она была огнем, который он разжег много лет назад, и слишком долго он позволял ему тлеть. Пришло время потушить пламя.

Ева считала себя чертовски хорошей матерью и неплохой писательницей, однако истинным ее талантом была способность отбросить в сторону все странное и непонятное и жить дальше. На этот раз она сделала это слишком хорошо и упустила очевидное.

– Затягивать надо сразу же, – продолжал Хоффман у нее за спиной. – Хочешь обезвредить жертву как можно быстрее – сжимай как можно сильнее. Но если хочешь, чтобы она страдала, – сжимай медленнее. Правда, тут есть риск: если жертва – мужчина, нужно сначала позаботиться о том, чтобы он был связан и не смог вырваться. Но для женщин это не нужно…

Этого мужчину она никогда раньше не видела. Огромного роста, с рыжей бородой, густой гривой волос и такими же бакенбардами, он шел широким шагом, подавшись вперед. Теперь мужчина был намного ближе. Эллен опустила бинокль. Не было никаких сомнений, что этот человек направляется к башне. Внезапно она поняла, кто это.

– Я попытался разузнать, как ныне используется карантинная станция. И вот что мне удалось выяснить: оказывается, сейчас это тюрьма. Для нее там идеальное место. – Мне казалось, что я знаю все тюрьмы в округе, – удивленно заметил Нильс. – Стало быть, не все… И сидит там всего один заключенный – Арнольд Хоффман. – Человек, душивший своих жертв фортепианной струной? – Именно.

Нильс уже собирался вернуть ей книгу, но тут его осенило. Тот удивительный шрам на шее у Эдварда Викторссона! Теперь Гуннарссон вдруг вспомнил, где читал о чем-то похожем. В книге Брандера «Красный шарф» были обнаружены несколько убитых женщин, все с глубокой раной вокруг шеи. Авторское описание было таким детальным, что Нильс сразу же вспомнил недавнюю сцену в морге.

– Но если это не повешение и не обычное удушение, что же это тогда? – удивился Нильс. Врач взял край простыни, натянул на лицо умершего и произнес: – Гаррота.

– Вы думаете, покойника могли столкнуть в реку? – Нильс на секунду задумался. – Возможно. Но это трудно доказать. Наиболее вероятно, что мужик выпил лишку и свалился где-то выше по течению. Утонул по пьянке. Это происходит постоянно. Ничего странного. Нурдфельд согласно кивнул. – Вот именно. Ничего странного, Гуннарссон. – Он почесал коротко стриженный затылок. – Вот только он не утонул.

Проходя через кухню, замечаю, что во дворе загорелись прожекторы, и меня пробирает холодная дрожь. Дело в том, что освещение включается только когда срабатывает датчик движения.

Очутившись между двумя взрослыми женщинами, люто ненавидящими друг друга, я многое поняла. Например, что мама – сильный человек, а уверенность Тиш – просто бравада. И еще: я немного похожа и на ту, и на другую. Наверное, поэтому ни мать, ни Тиш не считают меня личностью. Так, отражение в зеркале, не более. Ну и прекрасно.

В этой жизни есть победители и неудачники. Предпочитаю быть на стороне победителей.

Никому не позволю увести Джона. Я научила его, как следует обращаться с восхитительной молодой женой. Создала для нас потрясающую новую жизнь. Кейт не пройдет! Не позволю ей вернуть Джона в прошлое. Ни за что!