Я должен был все это озвучить, сформулировать, высказать, чтобы мысли перестали быть навязчивым шумом в голове. «Договорились, – заключил я. – Я все скажу». – Какого черта Тасио снова взялся за убийства – двадцать лет спустя и в той же манере – если сейчас он заперт в тюрьме Сабалья? Может ли человек, каким бы дьяволом он ни был, находиться одновременно в двух местах?

Внутри у меня что-то дрогнуло. Я не мог не думать о том, что дышу одном воздухом с убийцей. Что всего несколько часов назад говнюк и психопат занимал то же положение в пространстве, что и я. Я всматривался на неподвижный воздух собора, как будто в нем могли остаться его следы. Я будто бы узнавал его шаги, видел его поступь на быстрой перемотке в своем воображении.

– Ты о чем, Эсти? Я плохо соображаю. – Археологи из реставрационной команды собора обнаружили в склепе два обнаженных тела. Юноша и девушка, ладони на щеках друг у друга. Что-то напоминает, верно? Приходи немедленно, Унаи. Это серьезно, очень серьезно. – И она нажала отбой. «Быть такого не может», – подумал я.

Неожиданно Эмма остановилась в особенно узком месте и прислонилась спиной к скале. – Боже! И куда это я все лечу? Почему бы тебе не пройти вперед, Софи, чтобы самой определять нашу скорость? Какая я эгоистка, что не подумала об этом...

В этот момент я повернула голову, чтобы посмотреть на тропу, пролегавшую вдали вдоль берега, и неожиданно увидела ее. Хелен нахмурилась и проследила за моим взглядом. – С тобой всё в порядке, Софи? Ты похожа на человека, увидевшего призрак. Ничего не ответив, я заморгала, чтобы восстановить зрение. Промельк красного парусинового пальто исчез, когда женщина повернулась и скрылась из вида.

Я все давила и давила на рану изо всех сил. И ждала. И все это время Джил пристально смотрела мне в глаза. Держа в руке большой нож. И вот еще что… Руки у меня были все в крови.

А потом я увидела. Алый цвет. Яркий и раздражающий, он был… повсюду. Через всю стену шли капли крови, походившие на еще не высохшую абстрактную картину. А он лежал в большой и кошмарной алой луже и смотрел в потолок невидящими глазами. Мертвый.

Я ощущаю порыв ветра. Дождь. Подтащив чемодан поближе к двери, становлюсь на него. Это будет непросто. «Батюшки мои! Вы только посмотрите на эту женщину! Она лезет через окно». Я решаю, что падение на траву будет не таким страшным, как кажется… На третий раз у меня получается. Я схожу с поезда.

Сотрудники никак не могут определить, кто есть кто из двух мальчиков. Во время последнего разговора мне в голову неожиданно приходит мысль о том, что я могу послать им фото, если еще раз одолжу телефон у той женщины… Но уже слишком поздно. Обоих детей увозят в операционную. А это значит, что мы не знаем, кому удалят селезенку, кто из них находится в большей опасности…

Всего дверей в доме было две, располагались они друг напротив друга. Одна — входная, в которую мы вошли, за второй пряталась крошечная ванная. Петренко не обманул, дом и правда богатый, раз даже во флигеле есть удобства.

Мокрые волосы прилипли ко лбу, а сердце выламывало ребра, пытаясь выскочить из груди. Я закрыла глаза и рухнула обратно в подушки. Комнату наполнял холодный молочно-белый полумрак раннего летнего утра. Сейчас часа четыре не больше, подумала я, все еще пытаясь успокоиться.

Я слушала рассказ Петренко молча. Егор тоже не произнес ни звука, что было на него не похоже. Наверняка, как и я, пытается сопоставить прочитанное в бумагах отца со словами следователя, ищет нестыковки, но Пертенко не вдавался в подробности.

Следователь наводил справки о семье Лидочки. Он выяснил, что такая девочка действительно жила в поселке Мурашево, это под Кировом, по соседству с семьей Иволгиных. Но Лидочку не убили. Она утонула в том самом озере, о котором упоминает в своих записях писатель.

Сейчас, когда я наконец выговорилась и упорядочила все теснящиеся в моей голове теории, стало заметно легче. Вместо холодного оцепенения и жалости к себе у меня появилась решимость. Хотелось казаться сильной и независимой, да, топливом для этого служили не уверенность, а скорее самоуверенность, но это не важно.

Прорвался сквозь туман в голове мужской голос. Пошатываясь, я поднялась на ноги и направилась в зал. В углу у окна, безмолвно шевеля губами, едва заметно крестилась тетя Дуся. На корточках у дивана сидел криминалист в белых медицинских перчатках. Я старалась не смотреть на отца.

Чувство принадлежности, нужности, правильности сносило установленные ранее своими или чужими руками барьеры, позволяло ощутить настоящую силу, что все это время была спрятана в самых недрах ее души. «Я Ворон… Не просто Ворон, а Верховная… Это и правда я…»

В тот тёплый июльский вечер, впервые за всю жизнь, Алиса ощущала себя как никогда свободной, счастливой и, самое главное, на своём месте. С человеком, который понимал ее с полуслова, с полприкосновения, с полмысли.

Алиса понимающе кивнула и, поймав игривый взгляд парня, тихо рассмеялась. Белый ощутил, как сердцебиение ускорилось, и на душе стало тепло. «Это лучший звук на свете», — подумал он, смотря в зелёные глаза любимой девушки.

И в его объятиях она может быть любимой, оставаясь при этом самой собой.

Она появилась на пороге в помятой одежде, с растрепанными волосами и сонными глазами. В этот момент Белый в очередной раз убедился в том, что перед ним самая красивая девушка на свете. А главное, она та, что тронула его душу и сердце, как не мог никто другой.

Ему показалось, что мятный чай стал приятно сладким. Таким же, каким может быть их первый поцелуй, который Александр представлял одинокими осенними вечерами.

Уже через двадцать минут дверь камеры Волковской открылась. Дарья в это время уплетала принесённую мной еду. – Жрановский, если ты решил забрать у меня вкусняшки, то я тебя стукну, – проговорила она, увидев меня. – Волковская, я пришёл забрать тебя отсюда. Минуту Дарья смотрела на меня в молчаливом недоумении, потом достала эклер и засунула его в рот целиком. – А можно я сначала доем?

– Ессли-с-с не уверенна-с, то не обращайсся-с-с к магиии-с. – Марик появился на террасе. – Спасибо, – прошептала я. – Ссила-с-с не любитт-с сслабоссть. – Мне страшно, – призналась я. – Магия-с-с чассть тебя. – Марик сидел неподвижно, как изваяние, только глаза фосфоресцировали в темноте. – Ты ше-с-с не боишьсся-с ссвоих рук-с? А они тоше-с-с могут убить-с-с.

В студенчестве казалось, что учёба – это самое сложное и трудоёмкое, что можно придумать. Теперь стало понятно, что сложно – это когда конец. Когда ты не можешь ничего изменить. Когда нет преподавателя, за которым можно бегать со своим курсовым полгода и всё-таки получить зачёт. Наверное, поэтому я так стремилась в Комитет. Чтобы иметь возможность менять жизнь к лучшему.

Бывает так, что магия вырывается из людей сама по себе. Она годами копится в человеке, и, если волшебник не использует магию слишком долго, её плотность становится больше, чем плотность человеческой воли. Тогда она вырывается наружу и сносит всё на своём пути. И горе тем, кто окажется рядом.

Дракон смеялся и смеялся. Я топнула ногой, не увидела от этого какой-либо реакции у дракона и вышла из комнаты. «Странное существо», – подумала я. «Сказала девушка, которая сначала слышала голоса, а потом беседовала с драконом о своей принадлежности к человеческому виду», – тут же ответил внутренний голос.

Воздух стал твёрдым, как камень. Сбоку послышался тяжёлый вздох. Магическая сила оттянулась в сторону звука, освободила дыхание. Смяла человеческое тело, как бумагу, переломала кости, высушила вены. Тёмно-карие глаза закатились. Их блеск потух навсегда. Автомобиль медленно развернулся и уехал. Руки вцепились в смятое тело – ещё тёплое, совсем недавно бывшее человеком. Другом.

Кочински попытался сбросить с себя священника. Они вцепились друг в друга намертво, будто в тот самый гордиев узел, который каждый из них двоих хотел разрубить по-своему. Я рванулся к ним и почти ухватил проректора за руку, но не успел. Они полетели вниз, сцепившись, как два борца. Их тела раскидало в стороны при встрече с землёй.

Терпение у Питера лопнуло, от его молниеносного джеба говнюк Тео полетел навзничь на разостланный ковёр. Я никогда ещё не видел, чтобы столько гнева выплёскивалось из Питера. Мы кинулись разнимать. Все, кто находился в зрительном зале, поспешили к сцене, как муравьи на каплю сиропа.

Во входную дверь влетел монстр. Огромное чудище. «Меня, — говорит, — зовут Фредди». Потом оно бросилось на Шивон, повалило на тахту… Она кричала… В общем, дикий ужас! Когда чудище слезло с сестры, то засмеялось. При свете ночника Шивон разглядела огромного кальмара…

Грохнул выстрел. Раздался чей-то вскрик. Мимо открытого окна с шумом пронеслась стайка вспугнутых жаворонков. Дарт и Треверс сражались с Диксоном. На шум из коридора прибежал Секвойя. Ружьё выпало из рук Диксона, лесника скрутили и держали втроём.

Двери резко распахнулись и ударились о стены. Перед нами стоял Диксон, лесник, в руке он держал ружьё. Вид его был дик и страшен. Грудь тяжело вздымалась, глаза мерцали злобным огнём, рубашка взмокла, и редкие волосы прилипли ко лбу.

Даже нам, крутым ребятам, устраивающим оргии на Волчьем кладбище, бывает порой жутковато в этом лесу. Того и гляди из-за деревьев выйдет в одеждах из тумана одна из погибших душ, чтоб потребовать ответа за загубленную жизнь.

За окном больше не было вечерней тьмы. Больше не было зимы и голого сада. За окном цвело лето, яркая зелень, словно с картины, наполняла сад жизнью. Мимо порхнул зяблик с синей головкой, качнул деревья ветер.

Особняк постепенно вырисовывался в лиловых сумерках: наследие прошлых веков, классический барский дом в два этажа, расходившийся на два крыла. И выглядел бы совсем заброшенным, если бы не огонек на втором этаже.

Перед ними лежал сад. В нем еще угадывалось былое великолепие: голые деревья стояли гуртом, кусты, наверняка посаженные по какой-то замысловатой выдумке художника, покосившаяся от времени беседка была сплошь покрыта диким виноградом, за которым некому было присматривать.

За спиной начальника поезда висела магическая карта железнодорожных путей и сообщений. Огромное тело империи было пронизано пульсирующими артериями путей. По ним неторопливо двигались нарисованные поезда.

В купе было свежо, в воздухе витал остаток духа чаепития – запах горячих булочек мешался с запахом чая с лимоном.

На скомканной простыне, скрючившись, лежала женщина в нейлоновой розовой сорочке. Руки и ноги ее были туго связаны разорванным пододеяльником. Цветастая наволочка на пуховой подушке, покрывавшая её голову, была пробита несколькими пулями, выбитый из подушки пух мягкими снежинками лежал на самотканых половиках.

Внешне она казалась спокойной, только правое веко мелко дрожало. Она вдруг кинулась к комоду, быстро выдвинула маленький верхний ящик, где в потайном месте, в выемке, они с мужем хранили деньги. Сейчас вместо денег там лежал пустой конверт.

Поравнявшись с ничего не подозревавшим Ильёй, Чекан внезапно выдернул из кармана руку с выкидным ножом и молниеносным движением ударил лейтенанта в грудь острым, как бритва, лезвием.

В этот самый момент Илья стремительно схватил его за горло, подмял под себя, и точным выверенным движением свернул ворюге тонкую шею. Бандит от неожиданности даже ничего не успел сообразить, лишь коротко всхрапнул; позвонки хрустнули, и он безвольным кулем распластался на земле.

Илья слышал, как хрупнули кости, и ещё минуту назад целое лицо, с сохранившемся лёгким румянцем на полных щеках, вмиг превратилось в кровавое месиво. От бессилия что-либо предпринять, парень что есть силы вцепился в траву и зло заплакал, кусая обветренные губы.

Мозг Ильи, привыкший на войне к самым опасным и стремительно меняющимся ситуациям, и в этот раз сработал очень чётко: практически неосознанно, на автомате, парень сгруппировался и без звука кувырком полетел с крыши идущего на полном ходу поезда в кромешную тьму внизу.