Чтобы успокоить животное, он стащил с плеча автомат и дал очередь вверх. Пули с визгом прошли совсем рядом с капитаном, ударились в ствол, выбивая во все стороны острые щепки. Глеб прикрыл глаза: терпеть, только терпеть, чтобы не выдать себя.

Неожиданно внизу послышался шорох. Шубин пружинисто подскочил на месте, в руке блеснуло широкое лезвие ножа. Он не взял с собой для вылазки на вражескую территорию огнестрельное оружие. Здесь в нем мало толку: громкими выстрелами, в случае чего, можно привлечь ненужное внимание. Разведчик должен действовать бесшумно – наблюдать, следить, передвигаться. И убивать.

Шубин уже хотел было подойти еще поближе под прикрытием деревьев, но неожиданно блеснул луч фонарика. Часовой из охранения провел снопом света по темноте кустов, будто разрезал ножом черный пласт темноты. Глеб едва успел упасть на землю.

Хрипунов вырвал из рук Петешева топор. В последний момент старушка взглянула на убийцу, подняла немощные дряблые руки, пытаясь защититься от блеснувшего лезвия… Раздался хруст поломанного черепа.

Василий уже не однажды подумывал о том, чтобы завязать со своим ремеслом. Опасно больно! Сколько веревочке не виться, а конец будет. Втайне надеялся, что каждое удачное ограбление будет последним его делом. “И так уже предостаточно насобирал рыжья на черный день. Нужно переждать. Вон как мусора переполошились! Ведь по всему городу успел наследить”.

Хрипунов подошел к старинному пузатому комоду и потянул на себя нижний ящик. Пошарил ладонью на самом дне и достал что-то бережно завернутое в белую промасленную холщовую тряпицу. Затем осторожно развернул лоскуты, и Петешев увидел пистолет с небольшим наклоном рукояти. – Как тебе эта игрушка?

Первый был высок и плотен, другой, напротив, – тщедушного телосложения и маленького росточка. Но худощавый держался боевито и с суровыми интонациями распекал крепыша. Сразу было понятно кто в этой странной паре был за главного. Не иначе, как местные блатари. Рука майора скользнула в правый карман, где находилось табельное оружие.

Накативший порыв ветра откинул ворот рубахи уркагана, обнажив наколотый на левой груди профиль Сталина. Урка был масти непростой: такие знатные портреты обычно накалывают уголовники, просидевшие в местах заключения не менее десяти лет и имевшие в преступной среде значительный авторитет.

Виталий прошел в соседнюю комнату, где увидел на полу распластанную пожилую женщину в выцветшим стареньком сарафане. Ее правое колено было немного выставлено вперед, как если бы и после смерти она продолжала свой бег. Одна рука отставлена в сторону, другая располагалась у ее посиневшего сморщенного лица, словно женщина пыталась укрыться от разящего удара.

Неизвестный принялся осматривать мертвеца, привычно, как заправский прозектор. Второй же также умело переселял содержимое из Акимовских карманов на стол, и чем больше их становилось, тем с меньшим энтузиазмом он работал.

Акимов, плохо соображая, полез было за удостоверением, и остановился, увидев уставленное в живот дуло. «Чего-то подобного и следовало ожидать», - философски подумал он, и, стараясь, чтобы голос звучал одновременно благонадежно и растерянно, произнес - Я лейтенант милиции.

На него глянул широко открытый темный глаз, который смотрел прямо, другой, под бровью со шрамом, застыл, кося в сторону. Блестели в оскале зубы, лицо белело, как брюхо снулой рыбы, нос большой, заострившись, казался еще больше. Что ж, инженера Ливанова задерживать уже не надо, он точно никуда не денется до второго пришествия.

И все-таки… куда, черт возьми, делся портфель? Он был, были и бумаги, что из него рассыпались. А когда Колька вернулся после того как догонял машину - ничегошеньки не было на мостовой, а ведь мокрая бумага должна была остаться. Значит, что - кто-то же бумаги собрал и унес, и если бы это был случайный прохожий…

Сорокин сходил в кабинет и лично передал телефонограмму в управление ОРУДа: под любыми предлогами задерживать автомобили марки «победа» и ГАЗ М-1, серые, синие или серебристые (если таковые найдутся), с номерами черного цвета, окончания «87» или «81».

Автомобиль налетел на отца, он ударился о капот, скатился на асфальт, замер вниз лицом. В сторону отлетели кепка, портфель, раскрылся блестящий замок, из портфеля вывалились какие-то бумаги, которые немедленно подхватил и погнал ветер.

Какое-то время Вершинин носился с мыслью ограбить какого-нибудь богатея. И даже наметил достойную цель: Марк Аронович Шталь, ювелир, владевший несколькими ювелирными магазинами и мастерской, где лично изготавливал украшения, стоимостью от нескольких сотен рублей и выше.

Собственно, как только полицейский врач откинул край простыни, прикрывающий лицо трупа, Иван Федорович понял, что перед ним не судебный пристав Щелкунов. Владислав Сергеевич по описанию был выше среднего роста, нос имел римский, то бишь слегка удлиненный с немного загнутым кончиком, волосы прямые и светлые.

В Москве трупы находят зимой не часто. Не то что весной, когда начинает таять снег, и вдруг из подтаявшего сугроба пробивается к свету рука со скрюченными пальцами или заиндевевший сапог со сбитым набок каблуком.

Находка лишний раз доказывала, что никуда судебный пристав не уезжал, и что с ним стряслось "нечто иное", – судя по всему, весьма похожее на преступление. А вот что тут рыскали злоумышленники в квартире Щелкунова и нашли ли они это – оставалось неразрешенным…

Первое, что Ивану Федоровичу бросилось в глаза, – один из ящиков бюро валялся вверх дном на полу. Остальные ящики дубового бюро были выдвинуты более, чем наполовину, и все их содержимое, – перья, склянки, бумаги, письма, – было перевернуто и выворочено, словно в них что-то искали в большой спешке.

Пропажу судебного пристава Щелкунова заметили в понедельник вечером одиннадцатого января. Владислав Сергеевич так и не появился ни в своей конторке в судебной палате, ни дома. Не объявился он на службе и двенадцатого января, а тринадцатого утром один из его друзей, мещанин Гавриков, сделал заявление о его исчезновении.

Утром горничная обо всем рассказала родителями Юлии. Встревоженные, они устремились в ее комнату и застали дочь в разорванной рубашке, стоящей у окна. На набережной она увидела прогуливающегося поручика Скарабеева, поглядывающего на ее окна со зловещей улыбкой. Злоумышленник даже насмешливо поклонился, заприметив ее в оконном проеме.

Юлия как могла сопротивлялась, но силы были слишком неравные. Незнакомец достал из кармана плаща платок и обвязал его вокруг шеи девушки настолько сильно, что лишил ее возможности не только кричать, но даже издавать какие-либо звуки. После чего стал наносить Юлии удары по груди, животу, по ногам и рукам, даже укусил за кисть правой руки.

Во втором часу ночи чутко спящая Юлия услышала звук выдавленного стекла. Приподнявшись на своей постели, она увидела при лунном свете, как в разбитое окно просунулась рука и отодвинула оконную задвижку. Затем окно распахнулось, и в комнату влез некто в плаще с повязанным вокруг шеи платком, закрывающим лицо до носа и ушей.

Затем пришло письмо на имя Юлии Борковской. В нем были следующие строки: «...Берегитесь же, сударыня. Скоро я приведу в исполнение свой зловещий замысел. И поверьте, эта зима будет для вас роковой...»

Возле обоих трупов были обнаружены одинаковые следы обуви, с большой долей вероятности, принадлежащие вурдалаку, сотворившему все эти бесчинства. Следы указывали на наличие низкого каблука и металлической подковки на пятке.

Зрелище было омерзительным и очень ужасным, на могиле побывал настоящий кощун. Крест бы сбит в сторону, могилы разрыта, гроб разломан (явно орудовали топором), обнаженная девочка почти лежала на земле - богатое платье, в котором ее проводили в последний путь было украдено.

Вздрогнула земля. Вся территория учебного центра покрылась черными грибами разрывов бомб, поднялось облако гари, пыли. В таком грохоте человеческих голосов внизу слышно не было.

Сосновский взял гауптмана в захват. Ремезов поставил укол. Около минуты с летчиком происходили непонятные вещи. Он то дергался, то столбенел, то моргал глазами, то закатывал их … наконец успокоился. Покорно сел на диван.

Генеральный комиссар госбезопасности Берия терпеть не мог информацию, которую предстояло еще анализировать, детально прорабатывать, принимать решения без какой-либо гарантии, что реализация удастся. А здесь, все расписано до мелочей. Берия будет доволен.

Его никто не услышал. Неожиданно за бортом потемнело и самолет затрясло, как в лихорадке, сбоку ударила молния. Попал-таки «Хенкель» в грозовое облако, хотя перед этим начал набирать высоту.

Крики оборвались неожиданной канонадой и фонтами разрывов гаубичных снарядов за передовой линией обороны первого стрелкового батальона. Были слышны обрывки команд, крики боли, тонущие в общем грохоте.

Глаузер, улыбнувшись, быстро извлек из-за пояса нож и резанул по шее красноармейца. У бойца раскрылись от удивления глаза, он еще смог опустить голову, посмотреть, как гимнастерку заливает кровь, и рухнул на землю, забившись в судорогах.

Страх и правда может сковать. Когда ты тонешь, ты тонешь молча, не шевелясь уходишь под воду. Когда тебе страшно, ты умираешь от страха молча, тоже не в силах шелохнуться.

Мне казалось, когда записываешь что-то, будто вынимаешь это из головы, из памяти, полагаясь на лист бумаги. Я не хотела доверять Матвея бумаге, оставляла его себе. Думала, когда уеду в Архангельск, буду аккуратно выуживать эти наши ночи из памяти, проматывать, как кинопленку, складывать обратно.

Она не разговаривала с моей мамой напрямую, все доносила через меня. Я была чашей, в которую Иза выливала свою отравленную воду. Тогда я решила, что мама любит книги больше, чем меня, и, чтобы сблизиться с ней, я начала читать запоем.

Но для меня постоянные сравнения с отцом стали новым опытом. За эти пару дней отца в моей жизни стало больше, чем было все эти годы.

— Ты когда-нибудь чувствовал, что брак иногда похож на малый бизнес: бухгалтерия, управление персоналом, обучение, поддержание красоты на витрине? Конор засмеялся. — За исключением того, что нельзя уволить персонал за растрату. — Можно. Это называется развод.

Она оказалась в ловушке момента, когда ей стоило бы еще поспать, хотя она знала, что не получится, и при этом недостаточно проснулась, чтобы встать и заняться чем-нибудь полезным в эти дополнительные часы бодрствования. Вместо этого она стала думать. Думать в 4 часа утра — опасное занятие.

Она спрашивала, любил бы он ее по-прежнему, даже если бы она была толстой, морщинистой и с мешками под глазами. Он говорил: «Да, всегда». И она обвиняла его во лжи. Она говорила, что знает его лучше, чем он знает ее. Это было возможно — он часто думал, что совсем ее не знает.

— Если больно, можно поплакать. — Фрэнк посадил его к себе на колени. — Я слишком взрослый, чтобы плакать. — Нельзя быть слишком взрослым для плача. Мне самому иногда хочется сильно расплакаться.

В прошлом их пара рисковала, насмехалась над правилами и тяготела к темноте. А теперь они люди средних лет, моногамные и с ипотекой. Единственное, чего они избежали, — это брака, но тут они сглупили, отказав себе в свадебной вечеринке и подарках.

Печаль разливалась по контейнеру вместе с гневом. «Как ты смела быть столь ничтожно бесполезной?» Схватить то, что было Яной, за лодыжку, оторвать тело от металла. Бросить в заледеневший снег. И воздух сразу очистился. Так-то лучше. Теперь контейнер готов принять новую обитательницу. Такую, которая – надо надеяться – окажется сильной и будет драться. Проявит, по крайней мере, волю к жизни.

– Она – нарцисс и, скорее всего, с садистскими наклонностями. По какой-то причине вцепилась в меня и развязала войну, смысла которой я не могу понять. – Во головоломке отсутствовала какая-то деталь. Лорел беспокойно поерзала. Она всегда находила ответ, но на этот раз он ускользал. – Я не понимаю ее мотивации. – Может ли скука быть достаточной мотивацией? Не исключено – для садиста-нарцисса.

– Я видела его такие выразительные глаза. Зеленые. На меня это подействовало. Как и ужасные шрамы у него на лице. Я так испугалась, что, вероятно, заблокировала этот образ и не вспоминала, пока не увидела снова. Это так ужасно. Раньше его лицо было частично скрыто, но шрам все же был. Вы можете поверить, что я заблокировала это в своей памяти?

Лорел посмотрела на Йорка. – Неверно. Он – психопат и способен испытывать чувства, особенно когда похищает, насилует и убивает. Это заблуждение, что социопаты и психопаты не могут любить. Могут и любят. Только иначе, не так, как вы, шериф. – Она улыбнулась. – Надеюсь.

– Он мог видеть вершину, – пробормотала она, дрожа от холода. – Представьте. Он стоит тут. Вокруг веселятся люди, кто-то сплавляется по реке, и только он один знает об этих телах. Они едва скрыты, почти на виду, но он держит себя в руках. Нет, Уолтер, он бывал здесь. – Как жаль, что Служба охраны не поставила камеры наблюдения. Она прислонилась к столу. Сколько раз убийца стоял на этом самом месте

Потом он увидел ее невероятные глаза. Один – ярко-зеленый, словно светящийся, другой – цвета синей полуночи с зеленой звездочкой в правой верхней части радужки. Отсутствие цветных контактных линз свидетельствовало как об уверенности в себе, так и о готовности принимать жизненные вызовы. Плюс к тому, она знала происхождение имени Энея, а это указывало на наличие образования, а то и ума.

– Меня арестовали в 1989-м, – вдруг начала она. – Мне тогда было пятнадцать. – За что? Она моргнула и вскинула брови. – За то… что бросала камни. За то, что хотела пойти в школу. За то, что была палестинкой. – Рита покачала головой. – За все и ни за что. Тогда шла интифада.

Им досталась бедность босоногая. Голодная. Эта бедность летом спала на крыше. Водила детей на мессу по очереди, так как обуви на всех не хватало. Заваривала чай из сорняков.