Псина прыгнула – одновременно с автоматной очередью, прозвучавшей откуда-то сбоку. Шубин повалился, пропоров суком мягкое место. Рядом грохнулась лохматая туша, вздрогнула пару раз и затихла.

В уши ворвался шум прибоя. А рядом женщина, он ее обнимает, ее волосы, струящиеся по ветру, щекочут кожу… Избавиться от наваждения оказалось непросто. Так вот как работает западная вербовка.

На полу, скорчившись в позе зародыша, лежал задержанный, мелко подрагивая. Руки у него были стянуты ремнем в запястьях, вокруг глаза расплывался фиолетовый синяк.

В спину простучала автоматная очередь! Стреляли из немецкого МР-40. Ноги подломились. Пули просвистели совсем рядом! Страх пронзил от пяток до макушки.

В дыму проявился мужчина с искаженным лицом. Он сидел, привалившись к стене, раздвинув ноги. Левая голень была сломана – крайне неудачно: обломок кости вылез наружу, кровь хлестала на пол.

От взрыва мощной гранаты рухнула часть стены, сыпались кирпичи. Оперативники схлынули с площадки. Романовский припустил наверх, остальные скатились ниже и присели за перилами.

Загремели пистолетные выстрелы! Глухо рокотали в ответ ППШ. Бились стекла в оконных рамах, матерились лазутчики, загнанные в ловушку.

Он извлек пистолет, передернул затвор. От резкого движения вспыхнули мышцы, перехватило дыхание. Незнакомцу не понравился этот звук, он остановился. С минуту поколебался, потом снова двинулся. Уже слышалось его дыхание, он был практически рядом. Навалится, и пистолет не поможет…

Что-то неприятное кольнуло в спину. Из машины смотрели – недобро, пронзительно. Алексей застыл, вцепившись в открытую дверцу «Москвича». Вряд ли этот взгляд предварял выстрел в спину, но… было неприятно.

Борис Давыдович предположил, что орудие убийства – тяжелый разводной ключ с рукояткой не менее тридцати сантиметров и продолговатым заостренным клювиком – которым, собственно, и нанесли удар. Острый предмет раскроил череп – причем с одного удара. Убийца явно мужчина.

Труп принадлежал молодой женщине лет 26-28, среднего роста, с хорошей фигурой. Она была одета в длинную плиссированную юбку, тонкую ветровку поверх нарядной блузки. На ногах – летние ботинки со шнурками. Она лежала на боку, неловко извернувшись, лицом вверх, по траве рассыпались каштановые волосы.

За дверью взревел бык – и в тот же миг грохнул выстрел, долбанул по ушам! Стреляли из охотничьего ружья, причем неслабого. В двери образовалось рваное отверстие размером с кулак. Такое же – в двери напротив…

Шабанов хищно оскалился, напрягся и вдруг застыл: из недр квартиры донесся душераздирающий крик – попутно с трескучими ударами. Словно рубили мясную тушу. Стало нехорошо, комок подкатил к горлу.

Девушки никому не рассказывали о своих планах, поэтому нашими важнейшими источниками информации были показания свидетелей.

Фотографии, которые больше всего будоражили воображение — два снимка, упомянутые Кингой Филиппс. Один — с красными полиэтиленовыми пакетами, второй — с сигналом SOS.

Для людей, не знающих район, джунгли – смертельная ловушка.

Ёнён посмотрела в пустоту. Глаза слезились, но она не моргала. Ей хотелось увидеть лицо того самого незнакомца. Взгляд замер, уставившись в одну точку, а точнее в лицо воображаемого человека, и Ёнён прошептала: «Кто же ты, кто…»

Ёнён подгоняла себя — надо идти в полицию. Необходимо лично предъявить улики и написать заявление. Надо приложить все усилия, чтобы выйти на след преступника.

Крик, который уже вот-вот должен был вырваться наружу, застрял в горле. Замерев на месте, Ёнён не могла оторвать взгляда от незнакомца. Вокруг было темно, а кепка отбрасывала тень на его лицо. Ёнён, кажется, поняла смысл не сказанных им слов: «Я просто уйду».

Ёнён никак не могла объяснить причины такого поведения Санми. Как бы она ни напрягала память — ничего. Прошло уже столько времени, что-то должно всплыть в голове. Хотя бы одно воспоминание. Только одно.

Для Ёнён все случилось словно месяц назад, она отчетливо помнила те дни. Но тогда она не осознавала, что между ними что-то произошло. Она считала это естественным. Но теперь, вспоминая о тех днях, Ёнён поняла, как все странно изменилось. Когда они стали меньше общаться друг с другом?

И без того холодные руки еще больше окоченели. Не обращая на это внимания, она руками потянулась к полу. Ноги тоже бессильно спустились с кровати. В теле не осталось мышц, руки и ноги ужасно дрожали. Казалось, она вот-вот упадет.

Меня спрашивают: как ты туда попала? – Точно так же, как соскользнуть в объятия параллельной вселенной. Их столько вокруг нас: мир преступников, мир не полностью дееспособных, мир умирающих, а может быть – и мир мертвых.

Мой голод, моя жажда, мое одиночество, моя скука и мой страх были тем арсеналом с оружием, к которому я обращалась против собственного страшного врага: окружающего мира.

Один из моих учителей назвал меня нигилисткой. Тем самым он желал меня уколоть, только я восприняла это в качестве комплимента.

Собственно говоря, даже не известно, то ли это больница специализировалась на поэтах и музыкантах, то ли сами поэты с музыкантами специализировались на шизанутости.

– Ты почти два года просидела в сумасшедшем доме? А что с тобой было не так? Перевод: ему хочется узнать все подробности безумия, дабы удостовериться, что сам еще не шизанутый.

Улыбнись, и весь мир засмеется с тобою, заплачь, и плакать будешь только ты сама.

Несколько рук нырнули в полынью за ухнувшими туда капитаном и начальником экспедиции, ухватили их за тулупы, потащили прочь от края льдины, где корчился и скрипел, лопался и тонул «Челюскин».

Раздался чудовищный скрежет – такого по силе еще не слыхали: «Челюскин» осел еще глубже. На нем оставались трое: как и положено – капитан с начальником экспедиции сходили с тонущего корабля последними; Могилевич пересадил последнюю коробку... Все трое стояли вплотную к борту, осталось только перекинуть ноги и прыгать…

Воронин был на капитанском мостике. Он взглянул на часы, молнией пронеслась мысль: «13-е число – черная дата. 13.30 – это конец». На протяжении всех этих недель, пока «Челюскин» стоял без движения, он каждый день спускался на лед, обходил его кругом. Сегодня утром заметил трещину в корпусе корабля и уже не строил иллюзий.

У Доротеи Василевской положение было еще более рискованным – в плавание она отправилась беременной. На борт в Ленинграде Василевская садилась с семимесячным животом, нынче дотаивали последние дни срока.

Увы, любовь парохода к Воронину не была взаимной. Владимир Иванович до самого Копенгагена изучал судно и отписывал Шмидту все новые бумаги: корпус парохода недостаточно усилен, имеет обычную форму, это не ледокол, у настоящего ледокола корпус яйцевидной формы, при сжатии льдами его выталкивает на поверхность.

Разгоравшийся пожар было видно издалека. Промов сразу определил – горит квартира девчонок, точнее тот самый дом, где они поселились.

Сычев сдавил ее горло свободной рукой. Задыхаясь, Вика лихорадочно зашарила судорожно сжатыми пальцами по его телу и смогла нащупать кобуру. В глазах уже темнело, воздуха критически не хватало, но ей удалось произвести выстрел, грянувший на весь лес.

Вика легла, раскинув руки и таращась в потрескавшийся потолок. Она почти физически ощущала, что поблизости спрятано тело, она чувствовала биение его сердца, слышала бегущую по сосудам кровь, видела расширявшиеся от боли зрачки…

– Выпустите! Выпустите нас! Вика убрала трубку от уха, в страхе на нее покосилась и с усилием напомнила себе, что является взрослым здравомыслящим человеком, которого не напугать каким-то розыгрышем.

Крики Жени перешли в судорожные рыдания, испуганные восклицания других соседей множились с каждой минутой, где-то вдалеке уже виднелись красно-синие отсветы – очевидно, пожаловали экстренные службы. Сомнений быть не могло: на этой чертовой улице что-то стряслось. Снова. Как в самых страшных её кошмарах. И как много лет назад.

Вика едва не развернулась, собираясь сбежать, но вовремя поняла, что деваться некуда. Она приблизилась к дивану, встала позади Льва, чтобы чувствовать себя защищенной, и окинула хорошенькую блондинку лет тридцати непонимающим взглядом.

Вика заметила свое отражение в тусклом, потрескавшемся зеркале в страхе вздрогнула. Бледное лицо, тени под глазами, ярко-красное платье… В фильме ужасов ей самое место. Или в доме ужасов.

Мир в глазах трещал, вибрировал, собирался рассыпаться. Михаил прекратил без пользы наносить удары, стал извиваться, резким движением бедер сбросил с себя «наездника». Но тот лез с каким-то извращенным упорством, бросился, выставив колено для упора, занес кулак.

Загремели выстрелы. Михаил метнулся к стене, и вовремя, возник еще один – с пистолетом на вытянутой руке. Кольцов ударил кочергой сверху вниз по предплечью. Движение инстинктивное, хотя и не помнил, чтобы обзаводился такими инстинктами.

Марта увидела женщину, лежавшую, подогнув колени, неестественно вывернув голову. Не молодая, с сединой в волосах, одетая в кофту и серую юбку. Крови не было, но пожилая особа определенно была мертва.

Мимо, на расстоянии не больше метра, проходил багажный вагон – без окон и почти без дверей. Клаус ухватился за край бетонного покрытия, мелькнули глаза, объятые ужасом. Он не удержался, пальцы разжались, оборвался душераздирающий крик.